10:34
Шрифт:
– Что ж… Значит, для вас еще не все потеряно, – вздохнула Саша.
Она, что, решила, будто я стал как она? Что и я свернул с праведного пути? Ну уж нет!
– Да что вы знаете о моей вере? – взорвался я.
– А что вы знаете о моей? – вскричала она.
И, заметив, как оглянулись на нас двое мужчин в белых халатах, стоявшие у машины скорой помощи, я сказал тише:
– Мы верим в истинного и единственного Бога. Вы же поклоняетесь десяткам идолов!
– С чего вы взяли? Давайте, процитируйте еще «Повесть временных лет»: «Ваши боги суть древо!» Обычное мнение человека, который понятия не имеет, о чем говорит. У вас, христиан, есть иконы. Человек, наблюдающий за вами со стороны, запросто может решить, что вы поклоняетесь нарисованным на доске богам. Это так?
– Икона – не Бог. Это лишь символ, изображение, помогающее людям обратиться к Высшим силам.
–
Я презрительно скривился.
– Хорошо, давайте сравним, – сказала Саша. – Почти в каждой религии есть некий демиург, создавший все сущее. Его именуют по-разному, но лично мне приятнее называть его нашим словом «Род», а не иноземным «Яхве». Вы говорите, что в христианстве единобожие, а у нас целая армия богов. Но ведь и у вас, помимо Создателя, есть множество святых и ангелов. И, более того, каждый из них выполняет определенные функции. Например, херувимы – хранители знаний, архангелы – людские наставники; святой Николай – покровитель путешественников, а святой Георгий – воинов; и т. д. Так и у нас, помимо создателя – Рода, есть Перун, Велес, Макошь и другие. Один покровительствует воинам, второй – скотоводам, третья управляет человеческими судьбами. У нас тоже, как и у вас, есть понятия Рая и Ада, только мы называем их Правью и Навью. Даже в вопросах морали у нас много общего. У вас есть свод правил, которые должен выполнять человек: не убей, не укради – и так далее. У нас говорят: человек должен жить «по правде», что по сути своей является тем же самым. Уверена, все перечисленное вы найдете и в других религиях мира. Даже в атеизме! Там тоже есть демиург – Большой взрыв, а также свои «святые и ангелы», благодаря которым в мире все работает: физика, химия, биология… И для атеистов тоже есть свод правил. Он дан им, правда, не каким-либо божеством, а социумом, который призывает все к тому же: не убей, не укради… Так за что нам всем драться? За слова? За право называть одни и те же понятия разными терминами?
Я молчал. Признаться, никогда прежде не задумывался над этим. Меня вообще мало интересовала философская сторона вопроса, да и в чужие верования я никогда не вникал. Для меня существовали лишь четкие рамки: это – правильно, то – нет. Но, быть может, она права и мне следует выглянуть за эти рамки хотя бы для того, чтобы лучше узнать своего врага? И я тут же упрекнул себя: «С такими мыслями недолго самому скатиться в пропасть!»
– Это все – ересь, – отмахнулся я, сам понимая, насколько беспомощно прозвучал такой аргумент.
– Вот вы все говорите: еретики, еретики, – вздохнула Саша. – Но что вы о них знаете? Хотите, расскажу?
Я не хотел, но она продолжала:
– Когда я несколько лет назад встретилась с людьми, которых вы называете язычниками, это была компания увлеченных людей, проникнутых идеалами чести и добра. Я бы не сказала, что они были верующими. Их просто привлекала древность, философия предков. Они читали книжки, изучали историю и мифы разных народов, при этом очень гордились своими корнями, своей землей. А знаете, чем они заняты сейчас? Готовятся к войне! Я видела, как с годами меняются эти люди, это происходило на моих глазах. Причина проста: однажды в городе появились отмороженные гопники, которые принялись гнобить этих людей за их увлечение. И мои друзья все меньше читали книжки и копались в истории, а все больше записывались в спортивные секции, посещали тренажерные залы, учились драться. И даже на любую фразу, на любой взгляд в их сторону все чаще отвечали резко, грубо. Это нормальная защитная реакция любого живого существа – на агрессию отвечать агрессией. Вот только пока что это все еще самооборона, лишь желание постоять за себя. Но что будет завтра? Когда травят зверя, он показывает зубы, а когда загоняют в угол – нападает сам. В конечном итоге наступит момент, когда они перестанут защищаться и начнут нападать сами. Быть может, уже наступил… – Саша взглянула на машину скорой помощи. – Когда же завтра моих друзей за это обзовут экстремистами и начнут запирать в клетки, общество будет кричать: «Правильно! Так их всех, отморозков!» – даже не подозревая, что еще вчера эти мальчишки и девчонки были просто начитанными пацифистами,
И, помолчав, Саша добавила:
– Думаю, подобное произошло когда-то и с вашей верой. Рожденная на идеалах любви и добра, она так долго терпела притеснения, что, вопреки своим убеждениям «возлюби ближнего своего», невольно отрастила зубы. А потом сама не заметила, как эти зубы превратились в клыки – и она перешла от защиты к нападению. Когда же за столетия борьбы ваша вера набрала мощь и армию последователей, казалось бы, у нее не осталось никого, кто ей угрожает. Да только вы уже не могли остановиться. И продолжали карать, каждый раз находя новых жертв, якобы посягающих на вашу веру. Вы сами из овец превратились в волков. Крестовые походы, инквизиция, казни еретиков, костры из книг, нападки на все, что не соответствует вашей идеологии… А теперь вот еще и вы с моим двоюродным братом.
Это прозвучало как пощечина. Я вздрогнул, снова невольно сжав кулаки.
– Вот видите, – покачала она головой. – Вот об этом я и говорю. Вы надрессированы отвечать ударом на удар, а сами чаще бьете раньше, не дожидаясь пощечины. Где ваше смирение, о котором вы постоянно твердите?
– Вот он, – указал я на больничные двери, – не ответил! И куда его это привело?
– Вы сейчас говорите о следствии, но совершенно не замечаете причины, – возразила Саша. – Он погиб на войне, которую сам же и развязал! Разве это случилось бы, если б вы и вам подобные не начали свой «крестовый поход»? На ваше зло вам ответили злом. Вот причина его смерти.
– Да вы понятия не имеете, что такое Зло!
– Зло всегда одно. Во всех религиях, философиях, обществах понятия добра и зла одни и те же. Как их распознать? Да очень просто: если всем, и в том числе тебе самому, от чего-либо становится хорошо – это добро, а если плохо – зло. И не важно, какими возвышенными и благородными терминами ты назовешь поступки. Если они причиняют только страдания и боль, это нельзя назвать правильным и добрым. В истории есть множество примеров, когда творилось невероятное зло, прикрытое завесой света и добра. Да только светлее и добрее оно от этого не становилось! И Толик, кстати, это осознал. Правда, слишком поздно!
– Вы сколько угодно можете нести свой философский бред, – раздраженно перебил я, – но к жизни его это не вернет! И, клянусь, ваши дружки за это ответят!
– В таком случае и впредь ожидайте ответных ударов!
Она выпрямилась, глядя мне в глаза: прямо как тогда, на лесной поляне во время их бесовского ритуала. Еще миг – и я, как в тот раз, одним ударом снова свалил бы ее на землю. Но в этот момент распахнулась дверь приемного покоя и на пороге возникла бледная заплаканная женщина, мать Рафаэля. Я разжал кулаки, отступил в сторону.
– Соболезную, – сказал я.
Она скользнула по мне потерянным взглядом и, словно привидение, поплыла прочь в ночном мраке. Саша, больше не говоря ни слова, поспешила вслед за ней, взяла несчастную женщину под руку – и обе растворились во тьме.
Я думал, что снова не смогу уснуть в эту ночь. Однако так утомился за предыдущие полные мерзких событий дни, что, вернувшись домой, вырубился, едва голова коснулась подушки. Мне снилась какая-то дрянь, кошмары один противнее другого. Вот я стою перед пылающим домом, чувствую, как на меня волнами накатывает жар адского пекла. Отваливается горящая дверь, и навстречу мне выходит обгоревший человек. Он останавливается напротив меня, и я вижу, как от жара пузырится кожа на его теле. Человек, в котором я с трудом узнаю старика Гулова, скалит зубы и шепчет черными губами: «Идеологические разногласия». Я просыпаюсь липкий от пота, с недоумением смотрю в темный потолок, но вскоре снова проваливаюсь в сон. Теперь я посреди храма. Вокруг золотом горят иконы – так ярко, что слепит глаза. Передо мной Рафаэль с мечом в руке. Я тоже вынимаю клинок, и мы начинаем беспощадно рубить и резать друг друга. Кровь брызжет на фрески и иконы, стекает по ликам святых багровыми струями. Наконец мне удается свалить Рафаэля на пол. Я становлюсь коленом ему на грудь и клинком вырезаю глаза. Отхожу в сторону. Рафаэль бродит по храму, по его щекам текут кровавые слезы – я же с ужасом смотрю на лежащие у моих ног глаза. «Прости!» – говорю я. Но произношу это, уже глядя в темноту: я снова проснулся, дрожа как в лихорадке. Помню отрывки и других кошмаров. Магистра, сжимающего в кулаке мое сердце. Как я насилую журналистку Женю, а потом вдруг понимаю, что она мертва, причем убил ее я! Толпу людей в черных одеждах, с факелами, и впереди всех – Артур Велин. Я же, привязанный к дереву посреди леса, стою на куче дров…