Звездочет поневоле
Шрифт:
– Тебя сложно разрушить – ты отличный боец, и я, признаться, боюсь твоего мнения, Шуга. Спрячь его хорошенько, по-доброму. Сейф, что ль, обживи. Будь здесь со мной, не лишай меня надежности и спокойствия.
– Надежность – это миф, лишенный постоянства правды. Увы, не имею нужных для этого способностей, оттого не решусь стать источником лживой сказки.
– Куда тебя уносят твои рассуждения? Подумай, ждут ли тебя в том краю.
– Раньше подобных разговоров между нами не велось. Не является ли этот диалог отцом скорых божественных слухов?
– Слухов? – шепнув, Ключ испуганно замер.
– Я говорю тебе о том времени, когда был жив Антиквар.
– Признаешь, что ты отличный слуга? Шуга, именно поэтому я не могу отказаться от надуманного мной ранее. В моей жизни такие, как ты, встречались крайне редко, и даже для Андрея ты был роскошным подарком. А теперь давай отменим это разногласие,
– Эта одежда мне мала… и покрой не четкий, – застонал Сахарный, приложив ладони ко лбу. Ему не нравилось это отвратительное соприкосновение в их общих с Ключом разногласиях. «Упертая скотина!» – подумал Сахарный, его ощущенья сводились к нулю, казалось ему, что это был последний ведущий шанс, пролагающий путь к предотвращению нарушения целостности. «Все ставлю на все». Они мирно расстались, пообещав держаться друг друга.
Импровизацию хранил свежий снег вместе с любовью к стихийным формам, только спускаясь с небес, волновался, заканчивая варианты своего неожиданного положения. К весне самый крепкий разложится. Это почти путь человеческий из чистого неба, на землю, а далее глубоко к корням, чтобы помочь другому прорасти.
«Я знаю, что ты делаешь каждый день, я знаю, чего ты боишься», – все больше, сильнее крутилось в голове осажденного. «Последний год был годом, исследовавшим падение чести. После смерти мне дали время подумать. Это редкий шанс. Это особо масштабно, это на редкость болезненно». Он вспомнил божье утро, то самое время, когда он вернулся к себе, тогда он еще мало что знал о том, что с ним произошло. Тогда он еще смутно представлял свою дальнейшую жизнь. В его настоящей жизни поселилось сотни украденных вещей, стянутых из его прошлого мира. Это излишняя непредсказуемость срубает с корнями. Человеку, проводящему все дни в шелковом замусоленном кресле, под задернутыми шторами, средь комнатного мрака было излишне тяжко. Сердечность, сопровождающаяся нездоровой опухлостью, тяжелым почернением вокруг глаз, разрушала его, не давая ему передохнуть. Он задыхался при звуках, постукивая кистью рук. Изнеможенное тело уже давно отказывало ему на просьбу передвигаться. Уж как десятый месяц выглянул со дня его возвращенья в жилище, а то все не ведало рук чистоплотных фей. Были еще обманные звонки, неизвестным ему голоском спрашивающие явно не хозяина этой квартиры. Он пролил чернила на стол, пытаясь ответить на входящий звонок, спотыкнулся и, блаженно перепачкавшись, перевернул застой на своих темных полках, заставив пошатнуться всю неподвижность предметов, а именно с треском разбиться хорошим вещам. Грусть овладела им. «Горные вишни в цвету», – шептал в нерабочей ванной розовый кафель, изредка вытягивая сквозняком тонкое «У», он грезил лица в каждом квадрате, и самый последний произносил: «Норикиё», потным пальцем в иллюзорном огне пытался прижечь говорящего губы, но те исчезали, как и его сломленная память, и он забывался на долгие часы. «Как ваше имя? – плутовал нежный голос. – Выздоравливает ли оно? „У“ нет, я звоню не туда!», – голос дико смеется, усугубляя его владение разумом. Шесть минут капает кран, на шестой минуте замирает, отпуская остановку в вечность. Все ручки обмотаны желтеющей марлей, все краны перекрыты надежно до плотности поворота, на трубах узелок из ниток, он считывает информацию возможного проникновения. Шесть минут, и вода снова летит вниз. Неправда – владеющая его головой царила в каждой непознанной клетке, он разрушался без всякой надежды, ощущая свой первый закат, но все же веря в возмездие дней. «Истомляешь себя? Беглец влажности. Я здесь. Кто? Твоя гнилость». Он прячет лоб под ладонью, несдержанно дышит. Шумит, раскидывая трепет. Вдруг затихает… Кончен день, и он ложится спать. Все безызвестно, все под замком неизвестного.
Стук поездов где-то рядом. Сложив руки в карман, Шуга пробирался через завьюженные переулки, размышлял, гоняя себя по одноименному кругу. В старом уютном дворике висели часы с перекошенным циферблатом, на тонкой веревочке, остановившиеся стрелки говорили ни о чем. Вытащенные шустрой рукой из местной помойки, стучали при соприкосновении с ветром. Три подсевшие ступеньки, окутанные льдом, были скупо присыпаны известью. Мгла настигала редкость фонарей, и в середине зимнего двора, усаженного голыми тополями, появилась фигура. Шуга пересчитал все подъезды, выбрав тот, что нужней. В указанную дверь прошмыгнул, заразительно принеся коричневый снег, бегло перевел красные цифры кода. Отдышался, заглядевшись на то, что в этом доме нет лифта. С холода ему захотелось присесть на диван и подумать прежде спланированного разговора. Седьмой
– Ну что, волосатый? Перемена погоды? Смотри, здесь вшей не разбросай.
– Слушай, а кто это?
– Привет моим яйцам и членам общества. Тебе это надо? Нет. Я вот что тебе скажу, хочешь действительно что-то узнать? Попробуй рот сэра Джаггера. Так вот, один мой корешок из прошлой жизни периодически философствует на тему Бога, на днях зашел ко мне за советом – давать ли телефон уроду. Я его немного натаскал. Одним словом – эволюция. Втираешь?
Эхо юных голосов поднималось все выше и выше, задев случайного гостя, юнцы ускользнули в теплую квартиру. Немного переждав, Шуга поднялся еще на один этаж, затем в сомнении притормозил. Его сердце успокоительно промолвило «тише», узрев нужное дверное число. Он подошел вплотную, императивно жалил кнопку звонка, спрашивая себя: «Где же вопрос?» и тут же решил подождать, напомнив себе о возможности выйти на улицу.
Ноги устали прогреваться трубой неизвестного ему подъезда, он всматривался в центр глазка, но мало что видя, осуждал безответность. «Может уйти?», – небрежно спросил он себя. Вначале Сахарный волновался, подготавливая себя к чему-то неизведанному, затем ему показалось, что за ним следят. После и вовсе пропал интерес идти дальше. Шуга подпер собой темную дверь, плотно приложив ухо к глазку, словно надеясь на что-то. «В его квартире сквозняк?». Так и гудел ветер из дверных щелей. В пустоте что-то метнулось, и дом осыпали звуки играющих клавиш рояля. Ощущая тон ветра в области замка, воображал играющие руки. Прислушиваясь к нотам, доносившемся сверху, не то живущие на первом нескромно отводят душу. Здесь его сознание забылось, задавшись: «Где живет рояль? Все исчезает и ничего не надо в этом мире, я разгадал тебя, Амадей». Ему чудилась ветвь буддийских монахов, собирающих утреннее подаяние, он становился безмятежным, убегая от того, что его окружало, опалял себя сложностью света, спрятавшись в простате тьмы. «Чур, спать», – настоятельно произнесла вожатая лагеря из его летнего детства. На его лице появился все тот же желтый свет, он очнулся, пуская дым, уже слыша раскрученный праздник. Они пили. Ты меня любишь? Нет, но я обожаю твой лиф. Шипело шампанское в их руках, и на лестнице появилась пожилая женщина в красном халате, с японскими палочками в волосах. Она улыбалась, пересматриваясь с соседями Господина «У», в то время как Шуга по-прежнему поджидал.
– Закройте дверь, как вам не стыдно заниматься любовью у порога квартиры, – отчитала деловитая старушка.
Пара наигранно обиделась, молча прикрыв за собой дверь. Ее глаза заблестели, она протянула руку к Сахарному, заманчиво поведя головой.
– Идемте со мной! – зашептала она, восклицая. – Я знаю, кого вы ищете, он у меня!
– Знаете? – озабоченно промямлил Шуга, чуть отошел от двери, с надеждой глядя на старуху.
– Ну что ж вы медлите, голубчик. Он у меня есть, он здесь. Пройдемте со мной, я никому не скажу, – шептала она загадкой.
– Как хорошо! Как хорошо, что вы меня нашли. И давно он у вас? – в нервозе шептал растерянный гость.
– Давно, вот как я сюда въехала, так он и у меня, голубчик.
– Как он? – жестко поинтересовался Шуга, воображая больного «У».
– Отличный, голубчик, отличный.
Они спускались вниз, старуха перебирала ключи, щелкая тапочками. Продумывая диалог, Шуга гнал моменты, прокручивая свое прошлое. Она быстро повернула замок, вслед мило улыбнулась, с просьбой: «заходите». Старуха почти прижалась к нему, шепча следующее: «Он там, сейчас проведу, не снимайте обувь». Гость вдыхал восточные пряности, проходя вдоль ободранного коридора, заглядывался на желтые обои и развешанные цветочные пейзажи. «Орхидеи» – маняще похвасталась старуха, опять обернувшись, словно подчеркивала, что до сих пор женщина.
– Стойте возле ширмы. Сейчас, – старуха ушла в глубину комнат, выкрикнув шепотом: – Можете его позвать, некоторые так и делают. Шуга был смущен, но все же произнес нелепо: «У». Она вернулась, заблаговременно предупредив: – С вас пятьсот рублей, голубчик.
– Ах, да! – Шуга замешкался в карманах, рассмотрев это как взятку своей возможности. Он нашел деньги, вытащив их из черного портмоне.
– Проходите-с, милок. Он уже ждет вас.
– Что это? – спросил растерявшийся Шуга, глядя на перекошенный снимок, висевший на тонкой бельевой веревке.