Звезда морей
Шрифт:
Письмо Патрика Данни, ирландского эмигранта, жителя Филадельфии
Глава 2
ЖЕРТВА
Второй вечер пути, в который читатель знакомится с одним важным пассажиром
12°49’W; 51*11’N
8.15. пополудни
Достопочтенный Томас Дэвид Нельсон Мерридит, лорд Кингскорт, виконт Раундстоун, девятый граф Кашела, Килкеррина и Карны, вошел в обеденный зал под звон разбившегося стекла.
Корабль неожиданно качнуло, негр-стюард споткнулся возле дверей, и уставленный высокими бокалами с шампанским
Поднявшись на колени, стюард собирал осколки. По его тонкому левому запястью струилась кровь, пятная манжету парчовой форменной куртки. Торопясь унести хрустальные осколки, он распорол большой палец от основания до кончика.
— Вы поранились, — сказал лорд Кингскорт. — Возьмите. — Он протянул стюарду чистый льняной платок. Негр испуганно поднял на него глаза. Пошевелил губами, но не вымолвил ни слова. Подскочивший к нему старший стюард рявкнул на подчиненного на непонятном лорду Мерридиту языке. Может быть, немецком? Или португальском? Старший стюард шипел и ругался, брызжа слюной, негр ежился на ковре, точно побитый ребенок, униформа его была в крови и шампанском — нелепая пародия на белоснежную куртку старшего.
— Дэвид! — позвала Мерридита жена. Он обернулся к ней. Она привстала с банкетки за капитанским столом и оживленно поманила мужа ножом для хлеба, карикатурно насупив брови и поджав губы от нетерпения. Окружающие ее хохотали как сумасшедшие — все, кроме махараджи, не смеявшегося никогда. Мерридит повернулся к стюарду: разъяренный начальник гнал его прочь из салона, по-прежнему рявкая что-то на гортанном своем языке, провинившийся же прижимал к груди руку, точно раненую птицу.
Лорд Кингскорт чувствовал нёбом соленую горечь. Голова болела, глаза застилала пелена. Вот уже несколько недель он страдал от неизвестной мочевой инфекции, и после того как он в Кингстауне взошел на судно, состояние его существенно ухудшилось. Сегодня утром ему было больно мочиться: он даже вскрикнул от нестерпимой рези. Он жалел, что перед отъездом не побывал у врача. Теперь ничего не поделаешь: придется ждать до Нью-Йорка. Не доверяться же этому пьяному идиоту Мангану. Быть может, ждать еще месяц. Надеяться и молиться.
Доктор Манган, днем унылый старый брюзга, разрумянился от выпитого, и сальные волосы его блестели, точно ремень для правки бритв. Сестра его, похожая на карикатурного кардинала, методично обрывала лепестки с бледно-желтой розы На миг лорду Кингскорту показалось, что она намерена их съесть, но она бросала их один за другим в стакан с ведой. За нею с угрюмой улыбкой недоучки наблюдал Грантли Диксон, журналист из Луизианы, в смокинге, который явно позаимствовал у человека крупнее и выше ростом: плечи его казались квадратными. Мерридит его терпеть не мог: он невзлюбил Диксона с тех самых пор, как вынужденно выслушал его разглагольствования о социализме на очередном богомерзком литературном вечере, какие Лора устраивает в Лондоне. Прозаиков и поэтов вынести еще можно, но начинающие прозаики и поэты поистине нестерпимы. Грантли Диксон с его воинственными лозунгами и заимствованными мнениями был клоун, избыточно-прилежный попугай и, как все радикальные пустомели, сноб в душе. Он бахвалился романом, над которым работал: дилетантов Мерридит распознавал с первого взгляда и сейчас как раз смотрел на одного из них. Узнав, что Грантли Диксон будет на одном с ним судне, он едва не отложил поездку. Но Лора сказала, что это просто смешно. Она еще ни разу не упустила случая сказать ему: это просто смешно.
Ох и компания подобралась ему за ужином — ну да придется терпеть. Мерридит вспомнил любимую отцову присказку: «Нельзя требовать слишком многого
— Что с вами, дорогой? — спросила Лора. Ей нравилась роль обеспокоенной жены, особенно если случались зрители, способные оценить ее беспокойство. Мерридит не возражал. Ведь ей это приятно. Порой ему это тоже бывало приятно.
— Вам больно? Вас что-то тревожит?
— Вовсе нет. — Он сел за стол. — Я всего лишь проголодался.
— Аминь, — сказал доктор Манган.
— Прошу прощения за опоздание, — произнес лорд Кингскорт. — Два моих знакомых малыша упросили меня рассказать им на ночь сказку.
Почтовый агент, сам отец, отчего-то недобро усмехнулся. Жена Мерридита закатила глаза, точно кукла.
— Нашей служанке Мэри опять нездоровится, — пояснила она.
Мэри Дуэйн была их няня, уроженка Карны, графство Голуэй. Дэвид Мерридит знал ее всю жизнь.
— Не знаю, что нашло на эту девицу, — продолжала леди Кингскорт. — С самой посадки почти не выходит из каюты. Хотя всегда была здоровая, как коннемарский пони. И такая же вредная. — Леди Кингскорт подняла вилку и пристально уставилась на нее, зачем-то потрогала пальцами кончики зубцов.
— Наверное, скучает до дому, — предположил лорд Кингскорт.
Жена его коротко рассмеялась.
— Едва ли.
— Я видел, как матросы строили ей глазки, — весело проговорил доктор. — Она недурна, жаль, что все время в черном.
— Она недавно потеряла мужа, — пояснил Мерридит. — И вряд ли обратит внимание на матросов.
— Боже мой, Боже мой. Такое горе, совсем молодая.
— Да.
Налили вино. Взяли хлеб. Стюард внес супницу и принялся разливать вишисуаз [12] .
12
Вишисуаз — луковый суп-пюре.
Лорду Кингскорту было трудно сосредоточиться. В его чреслах медленно ворочался червь боли, слепая личинка всепроникающего яда. Рубашка липла к плечам и животу. Стоялый воздух отдавал пеплом, точно из обеденного зала откачали кислород и заменили свинцовой пылью. Сквозь приторный запах мяса и отцветающих лилий пробивался мерзкий душок. Что же это за вонь такая, прости Господи?
Когда пришел Мерридит, доктор явно рассказывал очередную нескончаемую историю. И сейчас продолжил рассказ, то и дело принимался хихикать, не в силах сдержаться, слабо покрякивал, довольный собою, да оглядывал покорно улыбающуюся компанию. Что-то о свинье, которая умела говорить. Или танцевать? Или, стоя на задних лапах, петь что-то из Тома Мура. В общем, как и все истории доктора, эта была об ирландских крестьянах. Джентельмены. Прощеньица просим. Храни вас Хасподь. Доктор дергал себя за невидимый чуб и надувал щеки, откровенно гордясь своим талантом пародиста. Мерридит с трудом выносил насмешки богатых ирландцев над своими деревенскими соотчичами: как бы ни уверяли первые, что это лишь доказывает их зрелость в национальных вопросах, лорду виделось в этом омерзительное низкопоклонство.
— А теперь скажите мне, — доктор фыркал от удовольствия и даже прослезился от избытка веселья, — где еще могло произойти такое, как не в старой доброй Ирландии?
Последние три слова он произнес так, словно заключил в кавычки.
— Удивительный народ, — согласился обильно потеющий почтовый агент. — Замечательная логика в своем роде.
Махараджа скучливо молчал, мрачный в тугом своем наряде. Затем что-то уныло пробормотал и щелкнул пальцами, подзывая своего слугу, который, точно ангел-хранитель, дожидался в нескольких шагах позади него. Слуга подал ему серебряный футлярчик, махараджа благоговейно его открыл. Достал очки. Уставился на них с изумлением, будто не ожидал их увидеть. Потом протер салфеткой и водрузил на нос.