Звезда балета
Шрифт:
Он, единственный в театре, разгадал этот маскарад. Он узнал ее. Риппл увидела, как Стив быстро схватил за руку ее брата, как раз в тот момент, когда она, кланяясь, уходила за занавес.
То, что Стив узнал ее, оказалось сюрпризом для Риппл в тот вечер. Впереди был сюрприз для Лондона.
Из-за кулис ясный женский голос повелительно крикнул: – Поднимите меня! Поднимите меня! Поддержите меня! – Это была Мадам; она приподнялась на своих подушках. – Отнесите меня на сцену, к рампе!
Закулисный люд в самых разнообразных костюмах – театральные рабочие, русалки,
– Чего вы хотите?
– Поднимите меня, – приказала ему Мадам. – Поддержите меня, вот так. Теперь, Риппл, станьте рядом со мной. Вы слышите? Публика вызывает меня! Она хочет, чтобы я что-нибудь сказала. Я поговорю с публикой.
Когда занавес вновь поднялся, на сцене стояла необычная группа. Балетмейстер, все еще в костюме сказочного принца, в черном парике и ярко-красном трико, поддерживал Мадам – несомненно, это она! На ее маленькой изящной головке была темно-синяя повязка, пряди светлых волос спускались на щеки, небольшое тело с головы до ног было закутано в горностаевый плащ. Сама Мадам, которой так аплодировали в роли Русалочки!
Но что за чудо? Рядом с ней, выпрямившись, ростом повыше Мадам, но лицом и жестами ее двойник, стояла Русалочка! Да, там стояла стройная танцовщица; тело ее было белым, как коралл, маленькая зеленая головка повязана серо-зелеными водорослями, личико казалось маской, озаренной огнем юношеских грез… Что это значит? Второй раз за этот вечер критики изумились и не знали, как им быть.
Общее замешательство продолжалось мгновение. Сама Мадам, настоящая Мадам, тяжело опираясь на плечо принца, подняла свою маленькую руку. Тотчас же гул аплодисментов и смущенных возгласов замер. В наступившей тишине прозвучал ясный голос с иностранным акцентом:
– Лорды, леди и джентльмены… – она тихо, мелодично засмеялась, и, казалось, весь театр, переполненный самыми разными людьми, принадлежащими ко всем классам общества, поддался ее очарованию, когда она добавила: – Друзья мои!.. Я обращаюсь к любезной английской публике, которая меня всегда так баловала, и должна сознаться перед вами в ужасном поступке. Вы оказали мне прекрасный прием, а я его не заслужила.
Долгий протестующий шепот пронесся по театру, вновь грянули аплодисменты. Снова умоляющий жест маленькой руки, и опять наступила тишина.
– Нет, я не заслужила этого. Это не я танцевала Русалочку. Нельзя танцевать с поврежденной ногой.
Она шепнула что-то на ухо Риппл, и та, быстро нагнувшись, отвернула край горностаевого плаща и показала выглядывавшую из-под платья Мадам забинтованную щиколотку.
Все возрастающий гул соболезнующих голосов послышался в театре. Головы вытянулись в направлении сцены, раздались замечания и возгласы, которые тут же прекратились.
– Танцевала моя дублерша. Вы все думали, что это я. Я хотела этого. Вот как я обманула вас, ибо сама загримировала ее, чтобы ввести вас в заблуждение. Простите меня!
Послышался смех, затем оживленный говор. Аплодировали так восторженно, что артистке снова пришлось некоторое время выждать.
Мадам повернулась к своей дублерше: – Вот мой друг и моя ученица, она будет заменять меня в
Ясный, красивый голос зазвучал громче: – У нее красивое имя, которое вы отныне будете так же хорошо знать, как мое. Лорды, леди и джентльмены, позвольте мне представить вам новую молодую балерину Риппл. Риппл – струя, та самая струя, которая несется вверх и вниз – вот так! – по воде. – Она сделала плавный жест своей очаровательной гибкой рукой. – Вы найдете это имя в программке.
По залу пронесся шелест, как будто ветер пробежал по опавшим листьям; все стали просматривать программки.
– Сегодня оно напечатано маленькими буквами, но отныне будет печататься такими большими буквами, какие только допустимы для примы-балерины, – Риппл!
Последовавшая затем сцена послужила пищей для многочисленных лондонских газет и журналов. Она захватила весь театр – от самодовольного зрителя в креслах до последнего прибывшего, которому досталось только «стоячее» место в глубине галереи. В ближайшие дни ей предстояло стать главной темой разговоров во всех столичных гостиных.
Все танцоры на предстоящих балах в Лондоне будут начинать свою беседу так: «Вы были, конечно, на русском балете? На этом замечательном спектакле с двойником Мадам, новой балериной Риппл? Вы видели это? Как интересно! Замечательно, не правда ли?»
В лондонских предместьях люди, весьма далекие от светских раутов, говорили: «Ни за что не хотел бы пропустить такое зрелище! Что за драматический спектакль! Лучшей пьесы я никогда не видел. Они обе стояли там. Поразительно! Едва можно было различить их, даже в бинокль. Это, должно быть, сестры. – Мне говорили, что более высокая, Риппл, англичанка. – Разве? Мне передавали как достоверный факт, что она русская; Риппл – это только театральный псевдоним. «Миррор» уверяет, что она англичанка и ее имя действительно Риппл. – Да, мне говорил один человек, будто его знакомые точно знают, что она шотландка. Право, не знаешь, какому слуху верить…»
Не доказывают ли все эти разговоры, что Риппл уже достигла того, что называют славой?
Высказывалось еще мнение, что речь Мадам была «одной из искуснейших реклам, какие только можно себе представить», и что руководителю театра удалось найти блестящий выход из положения, грозившего неминуемой катастрофой.
– «Превосходный трюк», – авторитетно заявляли некоторые. Но таких было меньшинство. Почти весь Лондон признал, что в вечер премьеры произошло то, что и было в действительности, что это не трюк, не реклама, а необычный и великодушный поступок великой благородной артистки, которая, сама выбыв из строя, хотела дать возможность попытать счастья своей юной ученице.
Среди многочисленной публики находились скептики, насмешливо относившиеся к неистовым аплодисментам; были и такие, которые не могли удержаться от слез. Словно сквозь туман смотрели они на сцену, и все плыло у них перед глазами, как в искусно поставленной картине океана. Огромный потолок из театральных полотен возвышался над головами трех людей, которые из зала казались крошечными куклами, жестикулирующими на сцене жизни. Кукла-мужчина в ярко-красном трико и две женские фигуры, по-разному одетые, но такие похожие, и все они раскланивались, как бы покачиваясь на волнах аплодисментов.