Зорич
Шрифт:
– Что это он там делает? Зачем ему это?! – прервал их Волков.
Радович и есаул, прекратив разговор, посмотрели вниз. Кирюшин, протолкнув доску к ледяной кромке, встал на неё.
– Сейчас же брось это! – закричал ротмистр.
– Он не слышит, – предчувствуя беду, прошептал одеревеневшими губами есаул.
Отсюда видно было, с какой неистовой силой бился поток в кромку скалы. Кирюшин, балансируя, медленными шажками приближался к краю ледяного поля. И тут все вскрикнули разом. Большая трещина под углом протянулась из-под ног Кирюшина. Множество мелких расползлись во все стороны.
Есаул успел, схватив за полу полушубка, остановить с диким криком кинувшегося к тропе Сашу Волкова. Прижал к себе и тихо сказал:
– Шансов нет. К нему не подобраться никак.
Парень выскользнул из рук есаула вниз. Упал на колени и, обхватив голову руками, рухнул в снег. Ротмистр, согнувшись, закрыл шапкой лицо и покачивался из стороны в сторону. Евгений Иванович, наклонившись, сгрёб руками большой ком рыхлого снега и уткнулся в него лицом. И стоял так, пока не заныли от холода зубы.
Обратно шли молча, занятые своими горестными мыслями. Что его туда тянуло? Зачем он это делал? А теперь этого не узнать никому. Всё это было так скоротечно, страшно и бессмысленно.
А на затоптанной площадке между домами Ерофеич составил компанию не знавшему печали и уныния Буяну. Бросал палку куда подальше. Буян провожал её глазами и с лаем пускался в погоню. Приносил обратно, клал у ног Ерофеича, и так бесконечно долго.
Игра закончилась, когда замотанный Ерофеич стоял с палкой в руке, раздумывая, куда её бросить. На крышу дома, что ли? Оттуда-то наверняка не достанет.
Буян, разом потерявший интерес к Ерофеичу, бросился навстречу медленно бредущим людям. Ерофеич с первого взгляда осознал – беда. Поравнявшись, есаул взял его за локоть и проговорил еле слышно:
– Несчастье у нас, Ерофеич, помянуть надо.
Зашли в столовую, сели за длинный стол. И с подошедшими казаками пили долго и много. Дольше всех держался есаул. Радович и его спутник пили молча. Глаза их, потеряв осмысленное выражение, остекленели. И когда они ткнулись головами в стол, казаки бережно отнесли их к кроватям. Сняв куртки и сапоги, уложили поверх одеял.
Есаул встал, покачиваясь, отстранил руку Ерофеича и вышел наружу. Придя к себе, с третьей попытки зажёг лампу. Посидел с закрытыми глазами. Взял в руки Байрона, полистал бессмысленно, размахнувшись, швырнул его в сторону и уткнулся лицом, стукнувшись лбом, в стол. И отключился мгновенно.
Неделю назад на базу вернулись Корф и Фрол Заглобин с лошадью и санями, доверху нагруженными подарками от Силуянова. А сегодня – день отъезда. Все собраны, одеты по-походному. Последние тягостные минуты прощания.
Есаул подошёл к Волкову. Нагнулся, посмотрел ему в лицо и сказал тихо:
– Это жизнь, Саша, будь крепким.
Паренёк кивнул головой, глаза его наполнились слезами. Опустив голову, он сказал еле слышно:
– Спасибо вам, Евгений Иванович.
Есаул положил руку на его плечо ободряюще и отошёл к Радовичу.
– Прощайте, Станислав Казимирович! Рад был нашему знакомству. Надеюсь,
Ротмистр понимающе кивнул головой и крепко пожал ему руку.
Словоохотливый Корф, взяв под руку есаула, отвёл его в сторону. И стал напутственно, будто бы и не он отъезжает, терпеливого Евгения Ивановича загружать всякого рода наставлениями, пожеланиями: беречь себя, держать ухо востро и прочее. Когда есаул стал нетерпеливо переступать ногами, Корф, заметив это, сказал по уму и коротко:
– Смена вам – через месяц. Из порта. Вы поезжайте туда же. На ваш счёт есть кое-какие соображения.
Когда Корф протянул ладонь для рукопожатия, есаул извлёк из кармана толстенный пакет, положил его в руку Корфа и, явно смущаясь, пряча глаза, попросил:
– Прошу вас, Исидор Игнатьевич…
– Понял, понял всё, Евгений Иванович, – сказал Корф, улыбнувшись доверительно, и подкинул на ладони пакет. Сказал по-доброму: – Ого! Прямо Дюма-старший! – и кинулся обниматься.
– Евгений Иванович! – стукнув костяшками пальцев, просунул голову в приоткрытую дверь вежливый Ерофеич.
– Чего тебе? – оторвал голову от бумаг есаул.
Ерофеич вытянул вперёд руку с зажатым в пальцах небольшим предметом.
– Давай сюда! – прищурился, разглядывая, есаул. – Что это?
– Да это, как его, фотокарточка, – приблизился Ерофеич.
– Однако! – протянул изумлённо есаул. – И откуда ж она у тебя?
– Так это ж от ротмистра. Раздевали его тогда, после этого… Вот она, знать, выпала – и под кровать. Её сегодня и нашли.
Зорич внимательно разглядывал кусочек картона. Ерофеич помедлил с минуту, выжидая.
– Разрешите идтить, ваше благородие?
Есаул махнул рукой молча. Обычное групповое фото. Две девушки на диване. Сзади – трое парней. Один в форменной тужурке технического училища. Двое в куртках и рубашках апаш. За ними – стена в цветочек. И фикус в бочке. Ничего особенного. Евгений Иванович пожал плечами и положил было снимок на стол, но передумал…
Он встал и подошёл к окну.
– Боже мой! – вырвалось у него. – Да это же Аня!
А Радович? Конечно же, вот и он! Без бороды, но форма носа, глаза, копна волос. Здесь он моложе, но это точно он. Зорич повернул фото, прочёл: «С. П. Брюс В.» Есаул вернулся к столу, сел. Положил фото перед собой и, скрестив руки за головой, откинулся на спинку стула, закрыв глаза.
Очередная оттепель в конце зимы – днём капает с крыш. Кое-где появились мелкие лужи, но всё вокруг серо и уныло. Временами сыплет мокрый снег. Сосульки к вечеру перестают капать. Замерзают лужи. А потом всё скрывает снег, который всё идёт и идёт. Его становится всё больше и больше. Ели теряют свою тяжеловесную красоту, свою привычную глазу форму. Нижние лапы вдавлены в снег. На верхних столько снега, что не видна даже зелень хвои. А еловый лес издалека напоминает собой скопище снежных бугров, наваленных друг на друга, которых становится всё меньше и меньше, чем ближе к горизонту. «А сегодня и его нет», – безрадостно думает есаул, глядя в окно. Всё затянуто серой хмарью.