Зона Топь

Туровская Марина

Перед тем как сесть за руль, Жора не удержался и посмотрел в сторону «Лексуса». Зрелище было необычным. Анна достала из внутреннего кармана шубы одноразовый шприц, разорвала упаковку. Надела иглу, привычным движением взяла у себя из вены кисти левой руки кровь и ввела Маше.

Сев в машину, Жора снял шапку и вытер пот.

— Поверь, Колян, теперь девушка в машине выживет.

* * *

Я летела затылком вперед по черному бездонному коридору с зыбкими стенами.

Постепенно уходило

ощущение тела. Сначала еще оставался затылок, затем только мозг, а после осталась душа. Но она состояла из шести прозрачных оболочек вокруг седьмой, более плотной и темной.

Душа занимала размер не то вселенной, не то бесконечно малой части микрона.

Впереди или где-то появился свет. Яркий до невозможности. Если бы у меня оставалось зрение, я бы ослепла.

Все ощущения изменились и умножились (была бы в добром здравии, сошла бы с ума) — были видны звуки и слышен цвет.

Белый свет нарастал, и вместе с ним нарастало ощущение полного понимания меня, для себя единственной. Понимания и прощения всех вольных и невольных грехов, которые теперь, перед невозможным ярким светом, оказались детским баловством. Осталось чувство всепрощения и бесконечной любви. Бесконечной любви и готовности принятия меня здесь, в вечной умности, отрешенности счастья.

— Мне здесь хорошо, но у меня Данила, — ощутила я свое слабое сопротивление обволакивающему меня счастью.

— Тебе еще рано сюда, — пришел в голову не голос, а понимание этого выражения.

Взрыв… и надо мной сияла операционная круглая лампа с четырьмя кругами. Белый больничный потолок.

— Очнулась, — сказал невидимый женский голос.

— Я живая, — сказала я, и полились слезы.

— Бормочет чего-то.

Надо мной склонилось лицо женщины в возрасте. Над верхней губой чернел пушок, глаза внимательные, но холодные.

— Ее в реанимацию или сразу в палату?

Справа послышался женский профессионально-равнодушный голос:

— В реанимации холодно, топят плохо, она там окочурится, крови-то в ней совсем нету. Везите в палату.

Простыня подо мной напряглась, и меня перенесли на твердое и холодное. «Каталка», — не сомневалась я.

— Одеял сверху побольше положите, штуки три, сейчас ее начнет трясти, — беспокоилась за меня усатая медсестра.

Потолок операционной сменился на коридорный и плыл надо мной. Навалилась боль. В лице, в низу живота, в пальцах левой руки.

— Болит, — пожаловалась я.

— Конечно, болит, — отозвалась усатая медсестра. — С того света тебя вытащили, а этого без боли не бывает.

— Пальцы… левая… — Я, как смогла, подняла руку.

— Останови, — сказала медсестра кому-то, мне не видному.

Медсестра осторожно подхватила мою руку. Кисть опухла и посинела, мизинец и безымянный пальцы неестественно загнулись в сторону.

— У нее еще и пальцы

сломаны. Проморгали, пока операцию делали — рожу на место ставили и кровь останавливали.

— Вызывай заново травму, пусть прямо в палате гипсуют, потом разберемся. Если выживет.

Медсестра опустила мою руку, она ударилась о край каталки, и от боли я потеряла сознание.

Очнулась в палате. В сгибах обеих рук тупо болели вены от воткнутых толстых игл, от которых отходили прозрачные тонкие шланги к стойкам капельниц. На левой капельнице висел пластиковый пакет с кровью. На правой, в круглых гнездах, горлышком вниз, стояли две пузатые медицинские бутылки с прозрачным раствором.

Обе руки занемели, но я боялась пошевелиться.

Первый раз в жизни я лежала под капельницей. Капающие в вены жизненные растворы и катетер, вставленный между ног, создавали ощущения малоприятные, но успокаивающие.

Стоят капельницы, значит, жива, значит, медицина пока заботится о бренном теле.

Левая рука ныла особенно сильно. Повернуть голову я не смогла и чуть скосила глаза, отчего голова закружилась до тошноты. На кисти левой руки белел гипс. Из кругляша от запястья ладони торчали первые фаланги пальцев с обломанными ногтями… Некрасиво.

И еще болело все лицо. Нос и скулы стягивала грубая гипсовая маска. Было трудно дышать, поэтому я дышала открытым ртом. Во рту все пересохло, и хотелось пить.

Полюбовавшись на гипс, на капающую в прозрачном шнуре кровь, я, как смогла, оглядела просторную палату на шесть коек.

Кроме моей, было занято две кровати. На одной сидела молоденькая девушка, с любопытством глядевшая на меня, а на второй спала… Анна.

Девушка, заметив мой взгляд, моргнула пару раз и похлопала по соседней с ней кровати.

— Аня. Аня! Она очнулась.

Анна открыла сонные глаза, сладко потянулась, улыбаясь мне. Она не спеша встала с кровати, лениво достала из тумбочки резиновый жгут и толстый шприц, кубиков на десять.

Я непонимающе наблюдала за ее манипуляциями. А Анна привычно перетянула свою руку, забрала из вены в шприц кровь и подошла к моей капельнице. Не успела я задать вопрос, как она вкатила мне в вену свою дозу.

Я попыталась спросить: «Что ты делаешь?» — но язык распух и не шевелился. Во рту был противный вкус запекшейся крови.

Анна взяла с больничной тумбочки плоскую кружку с носиком и напоила меня разбавленным апельсиновым соком. Нектар богов!

Поправив одеяло, Аня села у меня в ногах.

— Помогаю тебе выздороветь. С врачами я договорилась, представилась им твоей сводной сестрой.

— А что со мной было? — прошептала я.

— Автомобильная авария, Манечка. Тебя сбили две свиньи. Одна очень породистая, а другая (кабан) — только наполовину.

Хотелось улыбнуться в ответ на улыбку Ани, но не получилось.