Золотые яблоки
Шрифт:
— Да, очень. Ты прости меня, я тороплюсь. Прости, что зашел так, не спросясь.
— О чем ты? — с болью выкрикнула Наташа.
Он вышел из подъезда. «Зачем? Зачем приходил? Что хотел? Вернуть все, как было? Да нет, если бы вернуть, едва ли пошел: знал, не могло быть того, что было. Хотел вновь прикоснуться к юности, к беспечному и счастливому времени, хотел потешить себя… Смешно и нелепо! Сохранилась в душе любовь, ну и оберегай ее, это счастье — иметь такую любовь. А останься он у Наташи подольше, что было бы с его оберегаемым от всех чувством? „Потом будет поздно. Потом всегда бывает поздно“». Это Курилкины слова.
Старик на лавке повернул к нему голову.
— Что, не оказалось племянницы? Ушла куда?
— Не достучался, дедушка, — сказал Саша.
— Ну, еще зайдешь, достучишься, — успокоил Данила Григорьевич.
Дорога в длинный день
— Так ты не хочешь позвонить жене? — спросил Шаров.
— Зачем?
— Но она должна знать, где ты!
— Узнает. — Дерябин зло сверкнул глазами. — Она все знает.
— Дело твое…
Шаров положил рюкзак у ног Дерябина и отправился в телефонную будку. Зачем только он поверил Татьяне? Ничуть Дерябин не расстроен, легко обошелся бы без него. Она позвонила домой, и он удивился. «Сашенька, как я рада тебя слышать. Это Татьяна Дерябина. Помнишь?» — «Татьяна Николаевна! Вот никогда не подумал бы». — «Да, — вздохнула она, — мы как-то потеряли друг друга из виду. Родители наши жили дружнее». — «Это, наверно, потому, что в деревне их дома стояли рядом». — «Возможно», — согласилась она. «И еще наши родители были добрее к людям». — «Ты хочешь меня обидеть?» — «Да нет, могу ли я… Просто сказал не думавши». — «Извини, не поняла. Как и раньше, бывало, не понимала: всерьез ты или шутишь». — «Я человек серьезный», — поспешил заверить ее Шаров. «Сашенька, вчера ко мне пришел Аркадий. Ему очень плохо». — «Заболел?» — «Не беда, если бы так. Что-то у него произошло на работе». — «Печально. Впрочем, у многих что-то происходит на работе. Вы и позвонили, чтобы сообщить мне об этом?» — «Я хотела попросить тебя, чтобы ты повидался с ним. Он у меня. Никогда бы не решилась, но ему очень плохо, поверь, я-то уж его знаю».
И вот поверил, бросил свои дела и примчался. Теперь, как собачонка, потянулся за ним в деревню. Может, профессиональное любопытство погнало, а? Сашенька?
Шаров высыпал медяшки на полочку перед аппаратом. На стене карандашом было написано: «Васенька, я тебя люблю и мне страшно».
Он поцокал языком и сочувственно вздохнул: «Вот она, современная любовь. Бедная, как же ты влюбилась в человека, которого боишься? Или женат твой Васенька? Не повезло, девочка».
Потом прочитал еще раз и подбодрил:
— Крепись, такая любовь дается не каждому.
Он отпустил монетку и набрал номер. Рычажок тотчас же щелкнул.
— Это ты, маленькая женщина?
— Конечно! Я тебя слушаю, Сашенька.
— Клава, прости, что не приехал. Давай перенесем мое появление на завтра. Я с этим письмом живо разделаюсь. Так и можешь сказать редактору.
— Саша, ты знаешь, я всегда рада тебя видеть. Но редактор уже считает, что хода письму давать не следует. В институте все утряслось и так…
— Ты ему не говорила, что у него семь пятниц на неделе?
— Я оставила такую возможность тебе. Мне не хочется вылетать с работы.
— Да, конечно. Тогда передай ему мою глубочайшую признательность.
— Это можно.
— Клава, знаешь, что мне теперь часто приходит в голову?
— Скажи.
— Тогда
— Что с тобой тогда было?
— Видишь ли, выражение «носить жену на руках» тогда я еще воспринимал буквально. Ты мне показалась тяжелой ношей. Я спасовал.
— Спасибо, дорогой. Ты в самом деле отличался наивностью. Но это было так давно, и потому я не сержусь.
Шаров опустил еще монету. Долгие протяжные гудки были ему ответом. Но он отличался терпеливостью, а терпеливость вознаграждается.
— Добрый день, Ирина Георгиевна. Шаров вас беспокоит.
— Какой Шаров? — не очень приветливо спросили его.
— Александром Васильевичем, помнится, величали.
— Ах, это вы…
— Я хотел сказать, что с Аркадием Николаевичем ничего не случилось.
— По-вашему, ничего не случилось? Спасибо!
— Я не об этом… — Он усмехнулся, вспомнив, что и прежде, когда приходилось разговаривать, они с трудом понимали друг друга. — Ирина Георгиевна, я хотел сказать, что он жив-здоров. С ним ничего не случилось, в физическом смысле, что ли… Ясно я выражаюсь?
— Мне все ясно. Он всегда думал только о себе. И поделом ему, он своего достукался. Я даже рада, что его сняли…
— Ирина Георгиевна, — вмешался Шаров, — таких людей, как Аркадий Николаевич, переводят на другую работу, а не снимают. Вы давно могли это уяснить…
— Он даже не поинтересовался, как я тут… Он никогда ни о чем не заботился!..
«Понимаю Дерябина, отчего он не пошел домой, — подумал Шаров, отстраняя от уха звенящую трубку и осторожно укладывая ее на аппарат. — Она устроила бы ему сущий ад». И рассерженно проворчал, обращаясь к той, что оставила надпись: «Васенька, я тебя люблю…»
— Ты думала, любовь — цветочки, семейная жизнь — рай? Как бы не так.
Он взял еще монетку, полюбовался на нее, но набрать домашний телефон медлил…
Знаю сам я пороки свои. — Что мне делать?
Я в греховном погряз бытии. — Что мне делать?
Пусть я буду прощен, но куда же я скроюсь
От стыда за поступки мои. — Что мне делать?
— Это квартира Шаровых? — как можно ласковее спросил он.
— Вы не ошиблись, — прозвенел тоненький голосок. — Между прочим, впервые за утро. До этого все ошибались.
— Наташка, — мягко укорил Шаров. — Какое же утро?
— Это ты, папа?
— Эге. Кто же еще!
— Тогда: жил-был король!.. — крикнула Наташка.
— И жила-была королева, — продолжил Шаров. — Король всегда ходил на работу, а королева — на базар за картошкой.
— Не так! — запротестовала девочка.
— Почему, Наташенька? Бывают и отклонения… Эгей, куда ты пропала?
— Это ты?
Вопрос был поставлен ребром, не будешь отпираться.
— Я, мамочка, — виновато отозвался Шаров.
— Как же так получается. Ребенок целый день один, голодный, а ты гуляешь?
— Я, мамочка, не то что гуляю, я в некотором смысле на работе…
— Замолчи! С тех пор, как ты ушел из газеты, ты только бездельничаешь.
— А кто же за меня пишет книги? Ты сама не знаешь, что говоришь.
— Почему Наташку не накормил? Совсем голодная…
— И опять зря говоришь, будто Наташка голодная. Я ей оставил сыр. Покупал сто граммов превосходного сыру. Вполне питательно…
— Беспечный дикарь! Возвращайся немедленно домой.