Золотые нити
Шрифт:
Он наблюдал за ней из-под опущенных ресниц. Ну совершенно не в его вкусе: просто даже невзрачная, никакой прически, одета как попало… Почему же он так волнуется, когда видит ее высокие скулы, шею, плечи, розовые, как у ребенка, губы? Почему сладко замирает сердце, когда она говорит или улыбается? Почему он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на стремление угождать каждому ее желанию, даже откровенно нелепому?
Вот она сидит, держит стакан с водой – ничего особенного, – почему он счастлив, как последний дурак? Чуть не плачет от радости? Так люди с ума и сходят. С какой стати ему кажется, что
Единственное, что он очень хорошо прочувствовал и понял, так это то, что он действительно по-дурацки, необъяснимо счастлив, что может видеть и ощущать рядом с собой ее присутствие, и что ни за какие блага в мире, ни за что не согласился бы отказаться от этого. Просто не смог бы.
Когда ее не было рядом, он немножко умирал. Объяснить это невозможно, но немножко умирал и весь окружающий мир, который наполнялся ее присутствием, когда она была с ним, и так же непостижимо наполнялся ее отсутствием, когда ее не было. Просто наваждение! – он закрыл глаза. Снова открыл – она никуда не делась, не исчезла, – все так же сидела, чуть-чуть отпила из стакана.
Вдруг он снова с беспощадной ясностью понял, что никогда не смотрел ни на одну женщину глазами любви, что он вообще не имел ни малейшего понятия, что же это на самом деле такое. Что тогда было у него с другими женщинами? Он задал себе этот вопрос, и не смог на него ответить…
ГЛАВА 16
Сиур посмотрел на часы – до утра было достаточно времени, но время странная штука – иногда его слишком много, иногда слишком мало. Минуты, часы, дни и годы зависят не от количества оборотов стрелок, не от вращения земли, заходов и восходов солнца, а от того, как к этому относятся люди, что они решили по этому поводу, что они считают.
Если решить, что время летит, то так и происходит. Чем наполнены мгновения – эмоциями, яркими переживаниями, острыми ощущениями, красотой окружающего мира и полнотой чувств?.. Такие мгновения стоят веков скуки, ненависти, злобы, да мало ли чего еще, делающего время тяжелым, словно камень, и словно камень же неподвижным.
Ничто никуда не движется – оцепенение, застывшая боль, – когда страстно желаешь только одного: чтобы ничего этого больше не было, ни этого времени, ни пространства, ни нас в нем. Не быть. Не чувствовать. Схлопнуть эту действительность, заставить ее исчезнуть… Навсегда.
Ему казалось, он знал эту тяжелую неподвижность времени – когда хочется вырваться из незримых пут, вязких, поглощающих жизненные силы, как черная дыра. Когда все кажется бессмысленным настолько, что сводит скулы. Холостой ход. Словно незримый экран отделяет от текучей реки красок, звуков, душевных порывов, всей опьяняющей легкости жизни, ее вкуса, экзотического аромата, головокружительных поворотов, риска, нежности, восхищения, тайной любовной сладости, полета, самоотверженности, верности, преданной дружбы, желаний… всего того, что и называется жизнью.
Сиур почувствовал, что он словно возвращается из бесцельных скитаний по пустыне, таких долгих, что он не мог вспомнить, когда они начались. И теперь экран, отделяющий его от сокровенной
Это понимание пришло к нему как бы само собой, именно так, как и постигаются величайшие истины – просто, как распускается цветок на рассвете.
Он что-то знал о себе и этой женщине, которая так сидя и уснула, – что-то очень важное, имеющее значение не только и не столько для них двоих, сколько для исполнения … он никак не мог вспомнить, чего.
Скоро летняя ночь растает, а вместе с ней и беззаботность их совместных минут в этом недостроенном коттедже, островке безопасности. Надо будет встречать новый день, который никогда уже не будет прежним. Нечто изменилось.
Надо решить, наконец, что необходимо предпринять в первую очередь – работа, возвращение в город, само существование, – все превратилось за эти несколько дней в непростую проблему, требующую нестандартного подхода.
Он привстал, осторожно взял из руки Тины полупустой стакан, поставил на стол. Укутал ее пледом.
Есть формы, словно таящие внутри себя волшебный свет. Есть неподвижность, таящая внутри себя движение, – пламя чувств, размышлений, тревог… Созерцать это пламя, впитывать его энергию, плыть в волнах его тепла, забывая все остальное, – вот что, оказывается, по-настоящему кружит голову.
Сиур налил себе коньяк – пару глотков – неизвестно, сколько они еще здесь пробудут, придется вести машину. Он сел, опираясь на спинку дивана и вытянув ноги, отпивая коньяк маленькими глотками – приятно пахли тлеющие дрова, тишина и покой, спящая женщина рядом с ним – наконец-то, вот она, стоит только протянуть руку… О, Господи, как хорошо! Все есть в этом моменте, он полон настолько, что нечего больше желать, – и одновременно захватывает дух, как перед прыжком в бездну, – и страшит, и манит неодолимо, извечной жаждой познать Непознаваемое.
Он вздохнул. Мысли вернулись на круги своя, – завтра, вернее, уже сегодня, придется отвечать на вопросы, поставленные необычными обстоятельствами. Хотелось бы знать, как правильно их сформулировать, чтобы получить те ответы, которые нужны.
Реальность вернула его в дом Виолетты Францевны, – чего он там не заметил? Какой-то странный там был запах, то ли индийских благовоний, то ли… Безумием было бы оставаться там хоть на секунду, они все сделали как надо, и все же досадно, что не удалось осмотреть вещи, может быть, что-нибудь приблизило бы их, вернее, его, к разгадке двух убийств. Интуиция цинично подсказывала, что не последних. Такие события нарастают, как снежная лавина, и если вовремя не позаботиться о мерах предосторожности…
Здесь они в безопасности, но чтобы предугадывать ход противника – тем более опасного, что он неизвестен, – нужна вся возможная информация. А ее нельзя получить, сидя здесь. Значит, в Москву!
Но женщина, что делать с ней? Само допущение, чтобы она осталась одна где бы то ни было, без его защиты, – впрочем, если быть до конца честным, сама мысль о том, что он может ее больше не увидеть, что с ней может что-нибудь случиться… он сжал зубы, – мысль об этом была невыносима. Придется как-то выходить из положения.