Золотой вепрь
Шрифт:
Ладно! Переправа переправой, а о службе забывать нельзя. Кир развернул гнедого, но не успел проехать и сотню шагов, как увидел неспешно рысящих по тракту Пустельгу и Кулака. Кондотьер сегодня особенно жалко скособочился в седле.
– Что? – движением головы спросила воительница.
– Мост. Загородили. Не проехать… – Тьялец дождался, пока голова отряда поравняется с ним. Заставил гнедого подстроиться под размеренную рысцу.
– Беженцы? – Кулак повернул голову, и Кир заметил, что глаза командира глубоко запали и обведены черными кругами.
– Да. Много. Очень
– Ничего. Разберемся! – махнула рукой Пустельга.
Она пришпорила буланого жеребца и сразу обогнала их на полкорпуса.
«Разобраться-то разберемся, – подумал бывший лейтенант. – А вот сколько провозимся? А Фальм ждать не будет».
Он перехватил вопросительный взгляд Халльберна. Кивнул мальчику ободряюще. Последние несколько дней наследник Медренского графства беспокоился – котолак начал удаляться слишком быстро. Ну, если быть точным, просто они стали двигаться медленнее – по раскисшей земле (о мощеных дорогах на севере Гобланы, похоже, никто не догадывался) да против потока беженцев… Тут уж не до спешки. Преодолел за день два десятка миль – и хорошо.
У моста наемники попали, что называется, из карруки да на сельские танцульки.
С левого берега на мост перла толпа. Мужики похватали у кого что было – топоры, косы, вилы, просто колья… У застрявшей, наполовину разгруженной телеги застыл великан. Он подбрасывал на ладони костяную дубинку и молча смотрел на людей. Гоблы шумели, ругались, но на бревна ступать опасались. Пока опасались. Не нашлась еще отчаянная голова, которой начхать на угрозу. Тогда народ хлынет потоком, и никакое чудо не спасет ни северянина, ни рыжебородого мужика. Телегу вместе с грузом скинут в реку (хорошо еще, если пожалеют хозяина), а защитнику, вздумавшему тут устанавливать свои порядки, намнут бока. А может, и ребра переломают. Чтобы не лез не в свое дело. Люди грызутся – нелюдь не встрянет. Хочешь, чтоб по-твоему было? Давай вприпрыжку в Гронд.
– Арбалеты готовь! – прозвучал слабый, но решительный голос Кулака. Он быстро сориентировался. – Халль, Лопата и Вензольо – коневоды! Остальные – к бою!
Всадники быстро спешились, передали поводья коневодам. Торопливо зарядили самострелы, выстроились в линию, беря под прицел гомонящую толпу.
Сам Кулак выехал вперед. Ноздри его коня почти уперлись в спину великану. Тот обернулся, глянул равнодушно.
– Братцы! – Кондотьер вроде бы и не повышал особо голос, но его услышали. Насторожились, притихли. – Братцы! Мужички! Кому шумим?
– Не замай! – убежденно ответил сутулый, но плечистый гобл с рогатиной в руках. – Мы в своем праве!
– Да кто ж спорит?
– Вот и езжай своей дорогой!
– А мне дорога – туда! – Кулак махнул на северо-запад.
– Тю! Ты дурной или как? Там же остроухие!
– Ну, так не всем же от них бегать?
Кондотьер подбоченился, кинул ладонь на рукоять фальчиона.
В толпе заржали. Но как-то опасливо, неубедительно.
– А ты видал, что они творят? – Сутулый нахмурился, перехватил рогатину. – Как кишки людские на ветках развешивают? Как палят целыми деревнями? Как соплякам своим дают стрелять по бабам с детишками?
– Кто бежит, того и догоняют, – убежденно ответил Кулак. – Кто подставляет голову, того и бьют.
– А кто задницу, того… – выкрикнул растрепанный мужичок с масляными глазенками. Но сосед – кузнец, скорее всего, судя по припаленной бороде, – зло ткнул его локтем в бок. Растрепанный охнул и замолчал.
– Вона, армия их не сдержала, а ты говоришь! – завизжала румяная молодка с грудным младенцем на руках.
– Да чего с ним говорить, когда у него за спиной остроухий прячется! – подбавила жару костлявая старуха в очипке. [41]
41
Очипок – традиционный головной убор замужних женщин: чепец, прикрываемый платком.
Мужики заволновались:
– Где?
– Что?!
– Какой остроухий?
– Откудова взялся?
– И вправду…
Кир прочитал на лицах людей страх, смешанный с ненавистью. А Белый и не думал прятаться. Напротив, он гордо подбоченился, выставляя напоказ жесткий гребень волос. Вытащил из колчана полдюжины стрел, воткнул их в землю перед собой. Будто бы пригласил: ну, давайте, кто первый?
– Бей остроухого! – заревел кузнец и, расталкивая людей, двинулся вперед.
– Осади, дядя! – хмуро предупредил его Кольцо. Повел арбалетом. – Болт, он не птичка, лопни мои глаза. Вылетит – не поймаешь.
– Так вы супротив людей, да? – осведомился сутулый. – Вы, значится, за остроухих?
– Ой, дурной ты, братец… – протянула Пустельга. – Как до этих лет дожил?
– Да чего с ними разговаривать?!! – напирали задние. – Бей! Лупи их! Всем миром лупи!
Тьялец оглянулся на товарищей. Наемники изготовились к драке. Вроде бы и не напоказ, а каждый мог выстрелить из арбалета, а после, не тратя времени на перезаряжание, сойтись с толпой в рукопашную. Даже студент ослабил петлю, в которой возил шестопер Черепа.
– Не боишь, Малыш! – усмехнулся Почечуй. – Мы их… энтого… враж ражгоним.
– Не бойцы. Гречкосеи несчастные, – в тон ему добавил, кивая, Витторино.
Вдруг между напирающей толпой, грозящей смести с моста великана, и редкой цепью наемников выскочил тот самый мужик в линялом гугеле, что недавно предлагал северянину свою помощь.
– Стойте, братья! Погодите, народ честной!
Удивились все – и гоблы, и наемники. И даже уроженец Гронда.
Мужичок ткнул пальцем в Кулака:
– Вы чего это, а? Не узнали? Это же Однорукий!
– Чего? – закричала румяная молодка. – Какой такой однорукий? Может одноногий еще?
Но ее не слушали. Гоблы завороженно глядели на кондотьера.
– Ты гляди! А ведь, выходит, правда! – негромко проговорил кто-то.
– Живой, получается… – покачал головой сутулый.
– Ты руку покажи! – потребовал кузнец. Самый недоверчивый. Такой не поверит, пока не пощупает.
– Показать? – окинул взглядом толпу Кулак.
– А то?! Конечно! Показывай давай!