Золотой дождь
Шрифт:
Надеюсь, профессор Левберг тоже способен это ощутить.
Нахожу его кабинет, словно втиснутый между двумя кладовыми, на третьем этаже юридического колледжа. Дверь покрыта листовками, призывающими прийти на демонстрацию по защите прав сексуальных меньшинств, бойкотировать то или это, защитить вырождающиеся виды флоры и фауны, одним словом, принять участие во многих делах и начинаниях, которые мало кого в Мемфисе интересуют. Дверь полуоткрыта, и я слышу, как он громко кричит в телефон. Затаив дыхание, я легонько стучу в дверь.
– Входите! – орет Левберг,
Он указывает на единственный стул. На нем груда книг, папок и журналов. Кабинет напоминает мусорную свалку. Беспорядок, мерзость запустения, старые газеты, бутылки. Книжные полки прогибаются под избыточным грузом. На стенах висят от руки написанные плакаты и афиши. На полу островки газетных клочков. Порядок и организованность для Макса Левберга не существуют.
Сам он низенький тощий человек лет шестидесяти, со взлохмаченными, торчащими во все стороны волосами цвета соломы и руками, которые не знают покоя. Он всегда носит полинявшие джинсы, сильно поношенные, наводящие на размышления, шерстяные рубашки и старые кроссовки. В холодную погоду он надевает еще носки. В нем все настолько чрезмерно, что я в его присутствии всегда нервничаю. Он шмякает телефонную трубку на аппарат.
– Бейкер!
– Бейлор. Руди Бейлор. Я слушал у вас курс по страхованию в прошлом семестре.
– Точно! Точно! Помню, садись. – Он опять показывает на стул.
– Нет, спасибо.
Он суетливо ерзает и сдвигает в беспорядочную груду бумаги, лежащие перед ним на столе.
– Так в чем дело, Бейлор? – Студенты обожают Макса, потому что он всегда находит время выслушать каждого.
– Э… Вы можете уделить мне минуту? – Я хотел бы соблюсти официальность и обратиться к нему «сэр», но Макс ненавидит формальную вежливость и всегда настаивает, чтобы мы его звали просто Макс.
– Да, конечно. Что у тебя?
– Я учусь у профессора Смута, – начинаю я, затем быстро описываю посещение стариков во время благотворительного ленча, рассказываю о Дот и Бадди и их борьбе с «Даром жизни». Он внимательно ловит каждое слово. – Вы когда-нибудь слышали о такой страховой компании?
– Ага. Это крупная фирма, которая продает массу дешевых страховок сельским жителям, белым и неграм. Очень несолидная.
– А я никогда не слышал о ней.
– И не должен был. Они не дают объявлений. Их агенты просто стучат в дверь и собирают еженедельные взносы. Одна из тех организаций в страховочном деле, которые занимаются самыми темными, дурно пахнущими махинациями. Дай-ка посмотреть полис.
Я вручаю ему полис, и он листает его.
– На каких основаниях они отказали? – спрашивает он, не глядя на меня.
– Они использовали все уловки. Сначала отказали просто из принципа. Потом сославшись на то, что лейкемия не входит в число болезней, по которым оказывается помощь. Затем заявили, что сын уже не подросток, а взрослый и поэтому не подлежит помощи по такого рода страховочному полису. Они были очень изобретательны, честное слово.
– А взносы Блейки платили?
– По словам миссис Блейк, аккуратно.
– Мерзавцы. –
– Да, я прочитал все, что получил от клиентов.
Он швыряет полис на стол.
– Определенно стоит вникнуть, – говорит он. – Но имей в виду, что клиенты редко рассказывают все без утайки.
Я подаю ему письмо с «дурой». Пока он читает, еще одна зловещая улыбка мелькает у него на лице. Он снова перечитывает и наконец смотрит на меня:
– Невероятно.
– Я тоже так думаю, – замечаю я, словно опытная ищейка, натасканная на то, чтобы подлавливать страховые компании на жульничестве.
– Где остальные бумаги?
Я кладу перед ним на стол всю пачку.
– Это все, что мне дала миссис Блейк. Она сказала, что ее сын умирает, потому что у них нет денег на лечение. Сказала, что он теперь весит пятьдесят килограммов вместо семидесяти и долго не проживет.
Руки Макса неподвижны.
– Мерзавцы, – повторяет он тихо, – вонючие мерзавцы.
Я абсолютно согласен, но молчу. И замечаю пару летних туфель, брошенных в углу. Это туфли фирмы «Найк». Он как-то сказал нам во время семинара, что носил одно время «Конверс», но теперь объявил бойкот этой фирме, поскольку она занимает неправильную политическую позицию.
Он ведет свою маленькую личную войну против корпоративной Америки и не покупает ничего, если данный производитель хоть в малейшей степени его не устраивает или чем-то ему не угодил. Он отказывается страховать свою жизнь, здоровье, имущество, но ходят слухи, что он из богатой семьи и может себе позволить роскошь не страховаться. Я тоже не застрахован, но совсем по другой причине.
Большинство моих преподавателей – старомодные ученые, которые на занятия приходят в галстуках и читают лекции в пиджаках, застегнутых на все пуговицы. Макс уже десятки лет не носит галстуков. И не читает лекций. Он их разыгрывает, как спектакли. И мне претит сама мысль, что он может уйти с работы.
Его руки внезапно оживают.
– Я хотел бы просмотреть все это сегодня вечером, – говорит он, не глядя на меня.
– Нет проблем. Могу я зайти за бумагами утром?
– Конечно. В любое время.
Звонит телефон, он рывком хватает трубку. Я улыбаюсь и пячусь к двери с чувством огромного облегчения. Завтра утром я снова приду, выслушаю его совет, потом напечатаю двухстраничное письмо Блейкам, в котором повторю все, что он скажет.
А сейчас хорошо бы мне найти еще одного такого умника, который помог бы разобраться с делами мисс Берди. У меня есть кое-кто на примете, несколько преподавателей – специалистов по налоговой политике, и можно будет попробовать позондировать их завтра. Я спускаюсь по лестнице и вхожу в комнату отдыха для студентов рядом с библиотекой. Это единственное место в колледже, где можно курить, и здесь над лампами все время висит пелена голубоватого дыма. Здесь есть также телевизор и несколько продавленных диванов и кресел.