Золотая гора
Шрифт:
– Да хоть дикообраза!
– буркнул Бетрей.
– Если сказать честно, то мы мало с этого бизера взяли: пятимодульный клубень должен миллион стоить! Миллион можно было снять с этого мистера Одда как с куста. Может Иванушкин, это был наш огородный Рафаэль! Но мы, увы, не ценим свои сокровища, продаем за гроши.
Господин Бетрей слушал как завороженный. До чего хитер этот Шустряк! Недаром говорят, что он остатки посасывает. То есть откачивает у донора чуть-чуть больше, чем вмещает модуль, и это "чуть-чуть" достается Шустряку. И бродят опивки чужого разума в мозгу менамена, давая самые неожиданные всплески.
Еще секунда, и Бетрей в самом дела начал бы думать, как получить
"Ничего, скоро нам такую премию выпишут, что с наших огородов ботва во все стороны полетит"!
– подумал Бетрей со злорадством.
Если бизеры об этом случае пронюхают, тут же перестанут брать донорский интеллект, то есть не насовсем откажутся, а постараются мену ошкурить мильончиков этак на десять. Худо тогда придется здешней мене и всем огородам. Живут себе огородники, копают грядки и не ведают, какая опасность над ними нависла. А он, господин Бетрей, которого ругают все, кому не лень, которому завидуют и которого ненавидят, он спасает сейчас огородную жизнь, висящую на волоске. Пожалуйста, господин Бетрей в любой момент готов уйти, пусть кто-нибудь из замшелых горлодеров с тяпками сядет в это кресло и придумает, что делать с этим хреновым бизером, из которого вовсю прет огородный донор!
– Господин Бетрей, неужели вы не понимаете? Мы присутствуем при сотворении нового мира, - доверительно зашептал Шустряк, перегнувшись через стол.
– Этот человек создаст новый мир в огородах. Мир всегда создается одним человеком. остальным только кажется, что они в этом участвуют. Прекрасное утверждение, правда?
– Чье утверждение?
– обалдело переспросил Бетрей.
– Мысль чужая, и потому она мне нравится!
– Шустряк восторженно размахивал окровавленной салфеткой, как флагом, и воинственно шмыгал носом.
– Сколько лет мы живем без Папаши? Десять? Двадцать? Все уже сбились со счета! Так вот, этот Одд явился ему на смену. Был мир Папаши, станет Одда!
– Этот мир всегда был Папашин, при его жизни и после смерти, и ничьим больше не будет!
– прошипел господин Бетрей.
"Не волнуйся, я спасу тебя, дерьмоед, - мысленно обратился он к опухоли в мозгу.
– Потому что ты давным-давно стал мною, а твой мир - моим, дерьмоед. Но нет наслаждения выше, чем называть тебя дерьмоедом!"
– Кстати, а как ты узнал мистера Одда?
– ухмыляясь спросил Бетрей ему доставляло удовольствие чувствовать, как при одном упоминании имени бизера опухоль в мозгу начинает пульсировать от страха.
– Как ты узнал, что Одд - реципиент Иванушкина? А?
– Да это проще пареной репы! Наш Иванушкин с этим Оддом схожи как близнецы-братья. Если, конечно, сделать поправку на осанку, прическу и целые зубы.
– Врешь! У Одда вообще нет лица. Но я скажу тебе, как ты его отыскал. Ты просто учуял бизера, как собака чует сырое мясо. Потому что часть Иванушкинского разума ты выпил, скотина!
– О, Великие огороды!
– патетически воскликнул Шустряк.
– Один глоточек, мизерный глоточек на пробу... И знаете, что мне досталось?
– Мне на это плевать!
– заорал Бетрей.
– Но я советую тебе схорониться так, чтобы ни одна мышь не отыскала. Если не хочешь, чтобы Мишаня проверил тебя на всхожесть.
Шустряк сник, как картофель на морозе.
– На два дня, - смилостивился Бетрей.
– А дальше можешь вновь прорасти. Но без глупостей.
Шустряк исчез мгновенно. И почти сразу господин Бетрей понял, что совершил ошибку.
Глава 9. НА ЗОЛОТОЙ ГОРЕ.
Иванушкин остановился посреди обширной, плотно убитой ногами площадки. Мишка-Копатель велел своим спутникам подождать, а сам направился "выяснять обстоятельства". Копатели расселись на ломаных
– Жмыхуешь, браток, - сочувственно похлопал его по спине один из копателей.
– Срок подходит, значит...
"Не срок еще, нет"!
– хотел крикнуть Ив, но сдержался.
Он огляделся. Перед ним, осев на один бок, возвышалась Золотая гора. По цвету, конечно, не золотая вовсе, а черная, с серым и белым крапом, изрытая множеством нор. Справа от Иванушкина лепились один к другому и уходили вдаль холмики лежалого мусора, примыкая к хребту Больших помоек. Слева к площадке подходила дорога, разбитая колесами наземных "мусорок" и залитая водой. За нею лежало поле, вспоротое Траншеей, и в эту Траншею копатели опускали жмыхов. Тех, кто уже дозрел. "Сажали" или "прикапывали", выражаясь языком копателей. Иванушкину все время хотелось сказать "хоронили". Только что пришла "мусорка" и выплюнула из своего чрева целую гору тел. Многие еще шевелились и, как черви, поползли в разные стороны. Копатели их не трогали, позволяя поползать напоследок - так силы кончатся быстрее. Двое копателей вытаскивали из груды созревших жмыхов и укладывали на земле рядком, следом ходил третий с толстым затрепанным журналом и, сличая номера, проверял, плачено копателям за прикопку или нет...
– Лучше всего в Клетки идти, - рассуждала Дина с набитым колбасой ртом.
– Там с благословением и песнями хорошо получается. А наши дураки сидят в огородах до последнего, пока не созреют, за грядки морковные держатся. Не соображают, что с любым ошибка выйти может. Перепутают что-нибудь и вместо Траншеи в печку сунут. А у Трашбога точно траншея, это гарантируется...
"Ничего не осталось, - подумал Иванушкин, - ни добра, ни зла, ни черного, ни белого. И даже грань между жизнью и смертью исчезла".
"Неужели это я это подумал?
– изумился Иванушкин.
– Неужели еще могу?"
Не то, чтобы мысль была какая-то замечательная, но само ее появление говорило, что мозг еще действует, и в жмыхи Иванушкину рановато.
"Господи, какие раньше мысли-то в голову приходили! Какие идеи! А я все отдал! Выбросил, как на помойку!" - ужаснулся Ив.
Его охватила такая тоска, что впору было выть в голос так, чтобы слышали в самых дальних углах Великих огородов. Подобный приступ случился с ним в конце зимы, когда вытащил он из старого этюдника палитру с остатками полузасохших красок. Но не для того, чтобы писать, а чтобы замазать трещину на старой яблоне. И только взял он в руки кисточку - настоящую новенькую "щетинку" шестой номер, и ощутил запах растворителя и белил, как защемило в груди, и сделалось так больно, будто под ребра воткнули раскаленное острие. Иванушкин заорал и ударил по стволу умирающей яблони, раз ударил, второй, третий, пока пластмассовый прямоугольник палитры не разлетелся вдребезги. А на следующий день Иванушкин пошел на мену. На последний сеанс. Пятый. И после этого пятого сеанса в заборной он потерял сознание, и все думали, что он тут же на месте сделается жмыхом. Но Ив очнулся.
– Что помнишь?
– спросил его оператор. В черных его косоватых глазах дрожали сумасшедшие огоньки.
– Бабку на диване... умирающую, кажется... Нет, ничего не помню...
Два охранника довели Иванушкина до дверей мены. У выхода его встретил Мишка-Копатель, взял под руку, как старого друга.
– Последний сеанс?
– доверительно спросил Мишка и радостно улыбнулся.
Иванушкин кивнул и прижал к груди шуршащий пакет, который в ту минуту показался просто невесомым по сравнению с утраченным.