Знак Огня 2
Шрифт:
— Если долго мучиться, — вновь громко влез Никанор, — что-нибудь получится! Но вот именно только что-нибудь, не больше! Дар нужен, Данила, дар первоначальный! И его развитие, а не просто упираться! Вот смотри: если взять тебя и начать бить каждый день в течении того же года, требуя, чтобы ты стихи писал, то через этот год ты, конечно, что-нибудь да напишешь. Рэп какой-нибудь этот ваш препротивный! Что кал еси и гной еси словесный, не больше! Но Пушкиным ты не станешь никогда, понял меня?
— Да понял, — пожал плечами я, невольно обидевшись за современных рифмоплётов, не всё там так плохо,
— Пушкина побей, — желчно посоветовал мне Никанор, — его класс своим порядком! Спробуй! А я посмотрю! Да тебя, Данила, хоть тыщу лет битьём стихосложению учи, ничего путнего не выйдет!
— А вот и не знаю, — мне почему-то понравилось спорить с Никанором, и я не собирался так быстро его отпускать, — за тысячу лет я всю мировую литературу перечитаю, все стихи наизусть выучу, всё через себя пропущу и в конце концов что-нибудь, да и выдам.
— В том то и дело! — окончательно взвился дядька, он даже собственную книгу от себя отбросил, — выдашь ты, да! Чужих смыслов и чувств компиляцию ты выдашь! И не будет там ничего нового! А надо — чтобы своё, чтобы из глубины души, понял? Тысячу лет он упираться собрался! Ты ещё в литературный институт учиться пойди и диплом поэта получи, культиватор! Да Есенин в перерыве между двумя запоями, мимоходом, с похмелья, мог такое написать, что мороз по коже, что смеяться и плакать хочется, что боль в душе, а-а, блин, да что с вами разговаривать!
— То есть усердие не нужно? — поддел его я, — и упираться тоже не надо?
— Надо! — рявкнул дядька, — Обязательно надо! Тебе так вообще с утра до вечера, понял? Только чего ты меня путаешь, а? Чего ты меня с мыслей сбиваешь? И вообще, заткнитесь вы уже оба, ради бога! Ну невозможно же работать!
— Так это ты сам к нам лезешь, — напомнил ему я, — мы же просто шепчемся.
— Ну так шепчитесь о чём-нибудь другом! — рыкнул на меня напоследок Никанор и уткнулся в книгу, — не таком интересном!
— Эстет, однако, — совсем тихо выдохнул я в ухо Тимофеичу, — Пушкина знает, смотри ты! И Есенина!
— А это слово не ругательное? — настороженно спросил у меня старшина, — потому что Пушкина и я знаю! И все другие наши тоже! Ценим и любим! И других тож!
— Откуда? — удивился я, вот уж чего не ожидал.
— Ну так ведь радио, — объяснил Тимофеич, — раньше оно на участках целыми днями не затыкалось! Потом телевизор! А теперича интернет! И я так скажу тебе, Данило, что раньше было лучше! Тогда ведь передачи были, тематические, радиоспектакли всякие, любо-дорого послушать и приобщиться! Евгения Гранде, например! Жан Расин, Федра! Гоголь, Толстой! Радиокомпозиции Малого Театра, как сейчас помню! А теперича блогеры эти ваши, кто во что горазд, редко путнее что-то попадается, они ведь одна половина туповаты, вторая с придурью. Интересное бывает, не спорю, но вот чтобы познавательное и к тому же полезное, это уже нечасто. Хотя я про путешествия люблю смотреть, про садоводство с огородничеством, как дома строят и как машины чинят, очень оно мне нравится. Татарин этот смышлёный, что всю автоэлектрику превзошёл — уж такой он молодец!
— Этот да, — я вроде бы понял, о ком он говорит, — этот молодец.
— Да заткнётесь вы уже или нет! — вместо старшины в ответ мне взвился совершенно разъярившийся Никанор, — оба! Ты, Данила, думай хоть иногда башкой своей дурной, про что и у кого спрашивать! Он же тебе сейчас такого наплетёт, что я потом исправлять замучаюсь! Дайте мне пять минут, помолчите вы, успокойтесь, подготовьтесь к делу важному, начинать же скоро надо! А вы отвлекаете!
— Хорошо-хорошо, — выставил я ладони вперёд, — всё-всё, молчим уже, молчим, действуй давай.
У Никанора там и правда дело подходило к завершению, он нашёл всё нужное в своих книгах и сделал там закладки, да и Федька больше не взвешивал и не толок ничего, всё они уже смешали и разделили на четыре равные части в четырёх разных кружках, осталось дядьке только ещё раз пробежаться по приготовленному, увериться в своей правоте, освежить знания, да можно было и начинать, наверное.
И вот Никанор, гася сомнения, оглядел в последний раз дела Федькиных рук, удостоверился в их правильности, переглянулся со смотревшим на него во все глаза помощником, погрозил ему пальцем, да перевёл взгляд на меня.
— Некоторые травы, — медленно начал он, подбирая слова, — имеют, э… некоторые магические свойства. И не только травы, но и минералы. А их определённые смеси усиливают нужные нам свойства, и гасят ненужные. А потому смеси бывают разные, для каждого случая свои. Вот так, значит, дело и обстоит.
— Пока всё предельно ясно, — приободрил я замолчавшего дядьку, — дальше давай.
— Да пошёл ты в козе в трещину! — вспыхнул Никанор, — что тебе может быть ясно? Ты же дуб в магии, понимаешь, дуб, а если ты будешь сидеть с умным видом и поддакивать, то ничего не изменится! Хотя нет, изменится, был ты дуб, а станешь липа!
— Как образно, — я видел, что боится Никанор запороть дело, оттого и бесится, но решил всё же его одёрнуть, — дуб, липа. Это нормально, кстати. Но услышу ещё раз про козу и её трещину — не обижайся. Давай-ка с самого начала привыкнем обходиться без оскорблений, причём я сейчас не только за себя говорю, но и за Тимофеича с Федькой, понял меня? Чего ты вдруг замандражировал-то?
— То и замандражировал, — устало выдохнул Никанор, — руки у меня трясутся, не видишь, что ли? Мне бы недельку на восстановление, из штопора выйти, отдохнуть, травами отпиться, чаем с ромашкой хотя бы, а тут… Башка не варит совершенно, туман какой-то, мысли путаются, а сделать всё надо именно сейчас! Нельзя откладывать-то! Вдруг уже завтра с утра гости незваные пожалуют!
— Ну так соберись, — посоветовал я ему очевидное, — сконцентрируйся! Возьми себя в руки, а мы поможем! Ты только говори, что делать, и не спеши ни в коем случае!
— Только это и остаётся, — вздохнул Никанор, уселся на столе в позу лотоса, закрыл глаза и старательно задышал в медленном темпе, а потом начал на долгих выдохах говорить с нами, — слушайте… меня… внимательно…
И тут мы за эти его долгие выдохи узнали, что дело нас ожидает серьёзное. Творить волшбу будет он сам, но моими руками, а потому будут трудности, которые нам следует преодолеть.