Змея
Шрифт:
— Вы не понимаете. Я должен.
— Понимаю, — ответила она. — И мне очень жаль.
Заснул и проснулся. Лежал, не до конца понимая, явь это или сон. Мир, который его окружал, не был похож на действительность. Но он был реальным. Реальным, как бушлат и его воротник из искусственного меха, как жесткая ткань маскхалата. Как холодный АКС под рукой. Как храп солдат в дотах и землянках.
Как афганский месяц на звездном небе, странно и неестественно лежащий серп,
Как глядящие в него золотые глаза с вертикальными зрачками.
— Жаль, Павел. Мне очень жаль.
— Люблю тебя.
Заснул.
Утром он снова отправился в ущелье. К змее.
Был уже полдень, когда он встал, полностью отуманенный видениями. Лежащая на скале змея тоже казалась утомленной, свернувшись в тесный клубок, она выглядела спящей. Леварт поднял АКС, оружие показалось очень тяжелым, он с трудом оторвал его от земли. Пошатываясь, нетвердо двинулся в сторону выхода из расщелины. Смог пройти не больше четырех шагов.
Почувствовал на плече руку. Женскую руку.
— Это не кончилось, — трезво подумал он. Я все еще под ее гипнозом, в трансе.
Видение не проходило.
— Вика?
Это была не Вика.
Рука не принадлежала Вике. У Вики никогда не было таких длинных ногтей, никогда она не красила их в золотой цвет, да еще так, что они выглядели покрытыми настоящим драгоценным металлом. Кожа руки тоже имела легкий золотистый оттенок и была покрыта филигранным, чуть заметным узором. Напоминающим чешую.
— Не выходи.
Голос, который он услыхал из-за спины, был странным. Симфоническим и полифоническим одновременно. Потому что это не был один голос, голосов было два. Один, Леварт готов был поклясться, что это был голос Валуна, его характерный бас. А на голос Валуна накладывался другой, созвучный ему — нежное сопрано или контральто, слегка свистящий, звенящий, очень тихий, но хорошо различимый, как звон бубенцов проезжающей тройки.
— Не выходи. Там смерть. Я выбрала тебя и ты мой.
Он почувствовал, как что-то обвилось вокруг его лодыжек. Он стоял, как парализованный. Рука передвинулась на его предплечью, золотистый ноготь коснулся шеи, нежно прикоснулся к щеке.
Он почувствовал, что снова погружается в транс. Прозвенело быстрое крещендо эоловых арф, откуда-то сверху доносились дикие песнопения и заклинания, совершенно с арфами не сочетающиеся. И далекие тубы, которых не постыдился бы и Вагнер.
— Теперь иди, — пробился сквозь какофонию голос. — Уже можно Смерть ушла.
Снаружи, из-за выхода из расщелины, грохнул выстрел. И сразу же после этого началась бешеная перестрелка. У Леварта мгновенно прошли чары и оцепенение. Перехватив АКС, он двинулся к
Змея лежала на плоском камне. Казалась спящей.
— Ну, ты везучий, командир, — покачал головой Васька Жигунов. — Очень везучий. Или у тебя есть ангел-хранитель.
Валера и другие вытащили труп из распадка. Худой моджахед был одет в армейскую американскую куртку поверх пирантумбона, длинной, до колен, афганской рубашке. Когда его подстрелили, он упал со скалы, тюрбан сдвинулся с его головы и теперь покрывал окровавленное лицо. Густая седина в бороде свидетельствовала однако о том, что он уже не молод.
— Подкрался и устроил засаду как раз возле выхода из расщелины, — неторопливо продолжал Жигунов. — Наверное, видел, как ты туда входил. Ждал, когда выйдешь.
— Ждал с этим. — Валера продемонстрировал поднятый карабин. — Ух, прапор, не ушел бы ты живым.
Это был английский Lee-Enfield Mark I, называемый солдатами буром. Он был в почете у душманов, хотя и устаревший, потому что сделанное в начале тридцатых годов оружие обладало надежностью, завидной дальнобойностью и убойной силой.
— В засаде старичок видимо заснул, — пояснил Жигунов. — Себе на погибель. Что-то его вдруг разбудило, и он…
— Выскочил из укрытия, — сказал Ломоносов, глядя на Леварта странным взглядом. — Непонятно почему, что его разбудило, чего он испугался, выскочил и вслепую выстрелил. Прямо в скалу. Выстрелом он себя выдал, и тогда…
— И тогда я его замочил! — похвастался Валера. — От моей руки пал, товарищ прапорщик, от моей пули, от моего верного калаша…
— Брось, ефрейтор, — скривился Жигунов. — Побойся бога, чего врешь. Весь наш блокпост палил в этого духа. А попал скорее всего Козлевич. Скромнее надо быть и не лезть со своим верным калашом. И вообще давайте уберемся отсюда. Торчим тут как мишени на стрельбище, а где-то может еще один сидит с таким же буром….
— А у нас, — сказал Ломоносов, не отрывая глаз от Леварта, — может и не быть такого счастья, как у нашего командира. Никакой ангел не защитит нас от пули, не убережет нас никакая тайная сила. На это могут рассчитывать только избранные.
— Знаю, — буркнул Жигунов. — Амулет, правда? Носишь счастливый амулет, прапор? Из тех, что цыганки в Ташкенте продавали? Вот черт, а я не купил…
— Амулет, — сказал Ломоносов с легкой насмешкой. — Счастливый талисман. Апотропейон. Носишь такой, правда, Павел Славомирович?
Леварт не ответил.
Бармалей на этот инцидент особого внимания не обратил, хотя и сделал со строгим выражением лица замечание Леварту за выход за пределы блокпоста, но он скорее притворялся рассерженным. Особо подчеркнул, что следует опасаться мин. Напомнил о грустной судьбе погибшего лейтенанта Богдашкина. Выразил, можно сказать, общую озабоченность, а не резкое неодобрение.