Змея
Шрифт:
Начавшейся смертью Ваньки Жигунова.
Ванька Жигунов погиб, можно сказать, по собственному желанию.
— Послушай, прапор, — попросил Жигунов. — Дай ты мне денек-другой подежурить на КПП. Здесь, на блокпосту, тоска, ребята уже бесятся. Взял бы с собой на ворота наших трех молодых, подучил бы их, показал, как вести охрану, научил бы бдительности. Это им пойдет на пользу…
— Эх, Иван, Иван, — покачал головой Леварт. — За дурака меня держишь? Даже слушать противно. Солдат
— Преувеличиваешь, прапор, — скривился Жигунов. — Валера в самом деле ворюга и уркаган, он стопроцентно попадет в зону. Но если всех наших ребят, которые на воротах азиатов обдирают, тягать по трибуналам, никаких трибуналов не хватит. Прикрой глаза. По старому знакомству. Не крути, не крути головой, я знаю, почему отказываешь. Хочешь, чтобы тебе прямо сказал об этом? Слушай. Валера на КПП, хотя ты знаешь, что он ворует и грабит, но тебе противно его видеть возле себя, хочешь, чтобы я был рядом. Мне что-то тоже за это полагается. Отпусти меня на ворота, Павел Славомирович.
— Ладно, иди.
О том, что к КПП приближается какой-то транспорт, сообщили по радио с точки, выдвинутой из «Муромца». Жигунов встал, взял АКМ.
— Ну, дети, — сказал он солдатам. — За работу. Так, как учил. А ты что, Сметанников, на рыбалку собрался? Или на именины к тете? Броник одеть! Всем одеть броники, построиться! Кожемякин, Ткач, за мной на дорогу. Ефимченко к пекаэму. Живее!
Из-за поворота дороги, лавируя между упавшими с горы камнями, вырулила однако не долгожданная бурбахайка — набитый пассажирами и багажом туземный автобус, источник ожидаемой добычи и барыша. То, что выползло, было побитым и сильно ободранным белым пикапом.
— За рулем дядька в чалме, — доложил наблюдающий в бинокль Сметанников. — Рядом какая-то баба. В кузове, две… Нет, три бабы в паранджах. Никакого крупного багажа.
— Невезуха, — сплюнул Жигунов. — Не будет от них никакой пользы. Не получим ничего, что стоило бы взять.
— Тогда как? — спросил Ткач, вертясь под тяжестью бронежилета. — Пропустим их?
— После досмотра. Должны их проверять, забыл? Прикрой нас, Ефимченко.
— Эй, там! Стой! Контроль!
Пикап, который до этого еле тащился, резко рванулся вперед в облаке дымного выхлопа, водитель, старик с козлиной бородой, сгорбился над баранкой. Сидящая рядом женщина выставила в окно ствол калашникова и выпустила очередь по часовым. Ткач завыл и упал. Жигунов и Кожемякин нырнули за мешки с песком.
— Стреляй, Вова! — зарычал Жигунов. — Бей! Огонь!
Ефимченко не смог. Не хватило опыта, руки тряслись, пальцы вцепились в ПКМ. Бабы в кузове пикапа имели больше опыта. Потому что были совсем не бабами, а одетыми в паранджи духами. У одного была базука, американская М-72, у другого РПГ-7 — оба выстрелили в
Прибыло подкрепление, но слишком поздно, только чтобы увидеть крупную надпись TOYOTA на заднем борту пикапа. Прибежали Якорь, Гущин и солдаты с «Руслана», прибежали из «Муромца» Бармалей и Захарыч. Прибежали Леварт и Ломоносов.
Мирон Ткач, раненый в обе ноги, извивался и выл на дороге. Боря Кожемякин, тот, который сначала на заставе плакал, оказывал ему первую помощь. А внутри разрушенного бункера КПП, среди тлеющих клочьев и ящиков, сидел бледный Володя Ефимченко, обнимая свой РПК. Рядом, окровавленный и обожженный, но вроде бы не очень серьезно, корчился, рыдая, Федя Сметанников. Его левое ухо, оторванное и исцарапанное, скрученное, как яблочная кожура, свисало до погона. Но Сметанникова не интересовало состояние его уха. Он смотрел на лежащего в двух метрах от него сержанта Жигунова.
— Санитар, — закричал Бармалей. — Санита-а-р.
Жигунов был живой. Благодаря бронежилету он не погиб на месте. Однако у него было сильно обожжено и изуродовано лицо, обе ноги от паха и ниже обожжены и ободраны. Но больше всего досталось его левой руке. Осколки посекли руку и выдрали из нее целые куски бицепса, во многих местах обнажив кость.
— Держись, Вася, — уговаривал, присев рядом, Леварт. — Ради Бога, держись, братан….
Выхватил из рук санитара шприц с промедолом, синтетическим морфином, сам сделал инъекцию, после чего у него начали трястись руки. Бармалей оттащил его. Санитар впрыснул Жигунову еще промидол, после чего занялся рукой сержанта, бинтуя ее вместе с обожженными клочьями рукава. Жигунов вырвался и закричал. Между его ног выступила темно-красная кровь.
— Хочу до… до… мой, — выдохнул он из себя сквозь лопающиеся на губах пузыри.
И умер.
Все стояли неподвижно. Ткача унесли на носилках, его тоже спас броник, ранения простреленных ног были не так опасны, как казалось по его паническим крикам.
— Докладывают с точки, — вдруг прервал тишину Якорь. — Едет очередная машина. Большая.
Бармалей аккуратно вынул из объятий Ефименко ПКМ, взвесил его в руках, подготовил. Пока он шел к дороге, к нему присоединились Якорь и Леварт с автоматами. И бледный, как смерть, Кожемякин с РПК.
Леварт знал, что на этот раз вывернется из-за поворота дороги с тяжелым сопением, смрадным дымом, качаясь на выбоинах. Машина еще не появилась, а у Леварта уже была перед глазами афганская бурбахайка, высокий местный автобус, фантастически разрисованный разноцветными граффити и яркими арабскими надписями, обычно цитатами из Корана, магическими заклинаниями и пожеланиями счастливой дороги.
Автобус еще не появился, а Леварт уже видел опоясывающие его гирлянды, слышал мягкое позвякивание колокольчиков, которыми была обвешана кабина.