Змея Сатаны
Шрифт:
– Вы попали в точку! – воскликнул граф. – Ее светлость – это именно дьявол.
Поднимаясь по лестнице, он подумал, что Эмили наверняка рассказала Нэнни про Цирцею во всех подробностях, поэтому было бы бессмысленно скрывать от нее, что это мачеха Офелии обращалась с ней так зверски.
Он вошел в маленькую спальню, и Офелия слегка вскрикнула от радости:
– Как я рада, что вы ко мне зашли, – воскликнула она. – Нэнни настояла на том, чтобы уложить меня в постель, но я боялась, что вы вернетесь в Лондон, не попрощавшись со мной.
– Я обещал вам кое-что принести, – ответил
Она улыбнулась ему глазами, глядя с волнением на образок, который он достал из кармана. Развернув платок, она рассматривала его минуту или две и потом сказала:
– Мне кажется, что это святая Вероника.
– Вы совершенно правильно догадались, – сказал граф. – А то, что она держит в руках – полагают, что это настоящий кусочек ее платка.
Офелия глядела на образ, затем подняла глаза на графа:
– Я чувствую, какая святость исходит от него, – сказала она. – Как я могу благодарить вас за то, что вы мне его принесли.
– Это оградит вас от опасности, – сказал граф с уверенностью, удивившей его самого. – Поставьте его у постели и, когда вас будут преследовать какие-нибудь неприятные видения, возьмите в руки и прочтите молитву, как вы мне и рассказывали.
– Обязательно, – сказала она. – И, может быть... – Она замолчала.
– Может быть – что? – спросил граф.
– Может быть... вы, такой сильный, такой добрый... может быть, вы тоже будете за меня молиться?
Граф посмотрел на нее в изумлении.
Много раз красивые женщины просили его сделать множество разных вещей, но никто из них ни разу не просил, чтобы он за них молился.
– Сомневаюсь, что мои молитвы будут услышаны, – ответил он, помолчав немного.
– Будут, – сказала Офелия, – потому что вы ненавидите жестокость и потому что вы очень-очень добрый.
– Думаю, что у вас несколько искаженный образ, – сказал граф. – Вы не должны верить всему, что говорит Нэнни.
– Она вас любит, – сказала Офелия. – И я не могу представить себе, чтобы кто-то еще имел такую же завораживающе интересную жизнь. Когда я ее слушаю, это походит на истории о героях, которые я читала, учась в школе.
Граф поднял руки, изображая ужас.
– Вы меня просто пугаете, – сказал он. – Я немедленно возвращаюсь в Лондон, потому что не хочу, чтобы из меня делали героя, или святого, или кого угодно, кроме того, кто я есть на самом деле.
– А кто же вы на самом деле? – спросила Офелия с любопытством.
– Вы же знаете мое прозвище, – ответил он. – Рейк! Распутник и циник. А те, кто слышал меня в палате лордов, скажут вам, что я, кроме того, еще и насмешник.
– Это тоже звучит интригующе, – ответила Офелия, – но вы прекрасно знаете, что это только одна из сторон вашего характера.
– Ну вот, вы опять причисляете меня к лику святых, – сказал граф. – Поэтому я покидаю вас, Офелия. Пожалуйста, продолжайте в точности делать все, что вам велит Нэнни, и тогда вы будете выглядеть даже еще лучше, чем сейчас.
Она протянула ему руку.
Когда он поднес ее к губам, то почувствовал, что ее пальцы сжали его руку, как будто она не хочет его отпускать.
– Вы... скоро приедете опять? –
– Очень скоро, – ответил он.
Она сидела в постели, откинувшись на подушки и держа в руках святую Веронику; он улыбнулся ей и вышел.
По дороге в Лондон граф все время размышлял о Цирцее Лангстоун и пытался понять, что же можно сделать, чтобы пресечь ее экскурсы в мир черной магии.
Он не верил до конца в рассказанную Эмили историю о ребенке, которого принесли в дом на Лимбрик-лейн и никогда больше не видели.
Теперь он должен был признать, что это не исключено. Младенцы составляли важный элемент церемоний черной магии, и так называемые ведьмы самыми различными способами использовали мозги и кровь этих младенцев.
Пожалуй, рассказы Джима, Эмили нельзя оставить без внимания. Священник-расстрига, петухи, козлы, которые исчезают бесследно, младенец, а теперь Офелия, которой является, как бы наяву, лицо Цирцеи и ее пристальный взгляд.
Все это укладывается в известную схему, так что граф не мог уже смеяться, как над плодами воображения.
Если любопытство соседей дома 13 по Лимбрик-лейн к происходящему там было совершенно естественным, то как можно объяснить, что дама с таким положением в обществе, как леди Лангстоун, посещает такое место – и не один раз, а регулярно.
Было в порядке вещей, что гадалок и предсказательниц судьбы, модных в то время, привозили в дома светских дам, где затем они получали свое вознаграждение, их кормили и отсылали назад.
То, что Цирцея сама отправлялась в такие сомнительные места, как Лимбрик-лейн, могло означать очень многое. Как догадывался граф, это значило прежде всего то, что рассказы о животных, приносимых в жертву, очевидно, соответствовали действительности.
Вопрос заключался в том, что он может сделать. Конечно, черная магия была запрещена законом в акте о колдовстве. Если поднять шум, то скандал был бы чрезвычайно громким, но в него оказался бы втянутым лорд Лангстоун и, возможно, Офелия. Чем дольше он думал, тем казалось труднее найти способ остановить Цирцею Лангстоун не только в занятиях черной магией, но и мешать ей преследовать падчерицу. Он подумал, послужит ли на пользу делу, если он даст понять, что знает гораздо больше, чем она хотела бы. Затем он сказал себе, что это, несомненно, навело бы ее на мысль о том, где спрятана Офелия, что совершенно погубило бы репутацию девушки.
Никто во всем светском обществе ни на секунду бы не поверил, что он ее похитил и увез исключительно из сострадания. Конечно, все были бы уверены, что она – его любовница, и в таком случае она была бы изгнана отовсюду и никогда не могла бы больше появиться в свете.
– И все же, что я могу сделать? – опять, как и раньше, спрашивал себя граф, чувствуя, что упирается в каменную стену.
В какой-то момент ему в голову пришла мысль, показавшаяся сначала столь экстравагантной, что он про себя рассмеялся. Тем не менее, эта мысль не уходила, и он вспомнил, как его предшественник переодевался носильщиком или нищим, смешивался с толпой пьяниц и воров и однажды сумел обмануть горожан Берфорда, принявших его за жестянщика.