Змея Сатаны
Шрифт:
Офелия улыбнулась, чего он и добивался, и затем сказала:
– Кто бы еще мог быть таким добрым, как вы. Однако я совсем не хочу, чтобы у вас начались какие-то неприятности по моей вине.
Граф понял, что именно это ее заботит.
– Неприятности? – спросил он.
– Я знаю, что скажут люди, если станет известно, что вы меня сюда привезли.
– Люди ничего не скажут, – твердо ответил граф, – потому что никто не будет иметь ни малейшего представления о том, где вы. Это очень тихая деревня, и я думаю, что вы можете положиться на Нэнни, что сплетен в этих домиках, принадлежащих
В глазах Офелии еще оставалось выражение тревоги.
Граф наклонился вперед и положил свою руку на ее руку, лежащую на белой простыне.
– Я хочу, чтобы вы сейчас думали единственно о том, чтобы поправиться, – сказал он. – А потом мы обсудим ваше будущее и найдем какое-нибудь решение для всех ваших проблем.
– Вы... такой добрый, – сказала Офелия тихим голосом, и опять слезы навернулись на ее глаза.
Граф встал со стула.
– Я собираюсь назад в Лондон, – сказал он, – и не смогу вернуться еще несколько, дней, чтобы повидать вас. Если вы захотите меня увидеть или у вас случится что-нибудь неожиданное, Нэнни будет знать, как меня найти.
– Могу только сказать вам спасибо, но этого слова недостаточно... чтобы все выразить, – прошептала Офелия. – Вы же знаете, как Пират и я, как мы вам благодарны.
– Как только Пирату станет лучше, он появится здесь и расскажет вам о том, что он чувствует, – сказал граф с улыбкой и, пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вышел из комнаты.
Офелия откинулась на подушки, прислушиваясь к звуку его шагов вниз по лестнице и голосам – низкому голосу графа и высокому – Нэнни. Она не слышала, о чем они говорят, но у нее появилось чувство комфорта, надежности и безопасности.
Она не могла и подумать сегодня утром, когда с трудом выбралась из постели, что граф возьмет на себя заботу о ее жизни и что страх, нависший над ней, как чудовищная туча, рассеется. Сейчас она уже больше не боялась.
Внизу граф дал Нэнни множество поручений, затем взял платье Офелии, упакованное в аккуратный пакет из коричневой бумаги, и сел в экипаж.
Лошади проехали немного по дороге и остановились рядом с домом Джема Буллита. Когда он увидел маленького человека, работавшего в саду, то знал, что есть кто-то еще, кого он сделал счастливым.
Появившись в Лондоне и убедившись, что никто не заметил его однодневного отсутствия, граф вернулся к обычной жизни, прерванной вопросом Офелии о Джеме Буллите.
Он сопровождал принца Уэльского на скачки в Эпсом, ездил на мельницу в Хэмпстед-Хит и хотя и сомневался, стоит ли так поступать, но тем не менее провел несколько вечеров с леди Харриет.
К своему удивлению, он обнаружил, что, когда они не заняты собственно любовью, ее разговоры ему докучают. Он думал раньше, что от большинства других женщин, с которыми ему доводилось иметь дело, Харриет отличается готовностью слушать его рассуждения не только о ней. Теперь, однако, он увидел, что чаще всего ее слова звучат банально и лишены фантазии; только когда она с большим удовольствием завела речь о Цирцее Лангстоун, он понял, что эта тема его интересует.
– Мой брат совершенно потерял голову, а его жена жалуется на его неприятное поведение
– А что сейчас делает эта Змея Сатаны? – спросил граф.
Леди Харриет засмеялась:
– Змея Сатаны! Какое подходящее для нее имя! Как мне это не пришло в голову.
– Оно не особенно оригинально, – сказал граф, – но выглядит она именно так.
– Теперь, когда вы это сказали, я, конечно, вижу сходство, – сказала леди Харриет. – О Рейк, мне не терпится оповестить всех друзей о новом прозвище, какое вы для нее придумали. – Она помолчала и сказала: – Сколько народу ее ненавидит. Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь из ехидных карикатуристов изобразил ее в виде змеи, жалящей безобидных людей, таких, как мой дорогой брат.
Графу показалась занятной эта мысль, и после этого несколько человек, один за другим, подходили к нему в клубе Уайта и спрашивали, слышал ли он новое прозвище Цирцеи Лангстоун.
Он знал, что смех и сарказм часто бывают весьма эффективным оружием; им, конечно, в совершенстве владел его предшественник. Он вспомнил несколько строчек, написанных Джоном Рочестером о герцогине Кливлендской, и подумал, что они вполне бы могли относиться и к Цирцее Лангстоун:
Она едва ли утолит
Свой беспредельный аппетит...
Но будет и тогда грешить,
Чтоб не терять былую прыть.
Это было написано, конечно, когда безнравственная герцогиня начала стареть, а его внезапно напугала мысль, что Цирцея – сравнительно молодая женщина, точно никто не знал, но ей не больше 28—30 лет. Еще долгое время она сможет сеять вокруг себя зло, заставляя страдать верных мужей, добропорядочных людей, как брат Харриет, или беззащитных девушек, как Офелия.
Даже теперь графу с трудом верилось, что в обществе, считающимся цивилизованным, такая женщина, как Цирцея Лангстоун, могла почти до смерти избивать такое хрупкое создание, как ее падчерица. Он был уверен, что, если бы ей удалось продолжать свои истязания, Офелия вряд ли смогла бы выжить.
Он вспомнил, что когда передал Пирата Хендерсону, то ветеринар сказал:
– Тот, кто обращается таким образом с молодой собакой, милорд, заслуживает того, чтобы его уничтожили.
Именно это следовало бы сделать с Цирцеей Лангстоун, подумал граф.
Сам он совершенно не был готов к роли мстителя свыше и не взялся бы за такое дело, как убийство. Вместе с тем он ненавидел ее беспощадной ненавистью, как и всех, проявляющих жестокость, и мысль о том, как бы заставить ее страдать за преступления, не выходила у него из головы.
Он не удивился, найдя ответное письмо от нее Оно было коротким, но полным тайного смысла. Не оставалось сомнений, Цирцея ждет его приглашения взамен отмененного совместного ужина.
Граф испытал что-то вроде искушения заставить ее страстно влюбиться в него, как многих других женщин, и потом безжалостно оттолкнуть, заставив плакать.