Змеиный крест
Шрифт:
Герцог, тоже пожелавший размять ноги, вышел из клетки сразу за Аланой, так, что девочка не могла его видеть. Убедившись, что ночь не разрезают ее крики, и что со стороны, в которую ушли они с Клешней, не раздается шорохов и стонов, он обошел костры, проверяя, не ошибся ли Войцехт в ритуале. Но нет, пентаграмма была нарисована его топором на удивление прямо и без разрывов, костры располагались ровно на углах, и на сочленении лучей Войцехт разместил плошки с водой, металлом и камнем. Ровно в центре пентаграммы выступала из сухого мха неровная каменная плита, также известная ритуалистам всего мира как Каменный стол. Женщинам повезло, что глухой передний край повозки, упиравшийся в крупы лошадям, скрывал от них испещренный штрихами и потемневший от крови базальт, иначе они бы бросились
Войцехт, от старания высунув язык, чертил углем знаки на своем огромном голом пузе, иногда смачивая головешку слюной. Герцог с некоторым удивлением обнаружил, что и тут Трубач не ошибался, точно следуя лежащим перед ним инструкциям. Возвращаться в клетку герцог не стал, расположившись у чаши с мелко наструганным металлическим ломом в самом центре петаграммы, так, что ноги его почти касались бурой плиты.
Вернувшаяся Алана осмотрела место, где он сидел раньше, с каким-то страхом, потом высунулась в еще открытую дверь так далеко, как могла, и наконец нашла его глазами. Она посмотрела на него удивленно, но ничего не сказала, снова залезая в клетку под крики Клешни, и даже улыбнулась себе под нос. Даор не понял, чему она обрадовалась: неужели тому, что с ним оказалось все в порядке? Он с удовольствием отметил, что она больше не дрожит. Девочка последние несколько часов была какой-то странно тихой и молчаливой, и герцогу почти хотелось, чтобы она снова заговорила с ним в своей простой и заботливой манере, но она молчала весь путь к месту ритуала, и сейчас тоже не сказала ни слова.
Стоило ей устроиться в клетке, а двери с грохотом захлопнуться, Войцехт подозвал Мышь и что-то прошептал ему на ухо. Громила кивнул и, закинув топор за спину, обнажил болтающийся на поясе меч. Герцог Даор нашел глазами девочку, следившую за Мышью с нескрываемым страхом. Она все поняла куда раньше Ишары, она села между дверью и Ишарой, храбро закрывая ее своим маленьким тельцем, и упрямо смотрела на блестящий кусок стали, не сдвигаясь с места. Герцог шевельнул пальцами, создавая воздушное плетение, которое могло бы незримо укрыть упорную защитницу обреченных, если бы Мышь промахнулся, но оно не понадобилось: Мышь поднял девушку за платье одной рукой и отшвырнул Алану со своего пути, не церемонясь, но и по своему аккуратно. Созданный Даором щит смягчил ее падение, и девочка прыгнула на занесшего меч Мышь со спины, но бандит легко вывернулся из ее неумелого захвата, и вытащил ее из клетки, отчаянно сопротивляющуюся и растрепанную, швырнул на землю. И снова воздух сделал приземление безболезненным, но Алана попала в тиски рук Войцехта, как раз подошедшего к клетке.
— Это что? — прогудел он. — Опять ты?
Его лапищи прошлись по телу Аланы, от горла и до промежности, гладя и сминая. Девушка застыла, затем рванулась, оставляя в руках Трубача куски платья. Худые плечи показались сквозь изодранные рукава. Ей пришлось придержать платье на груди, чтобы оно не упало.
— Ты посмотри, какие персики! Да не удержишь, дай-ка помогу!
Даор протянул руку к Войцехту и остановился, напомнив себе, зачем он здесь. Стоявший рядом с бандитом невысокий разбойник по прозвищу Горбач, только что отпустивший комментарий, пошатнулся. Даор наблюдал, как, повинуясь его мысли, воздух в легких напитывается водой, причиняя остряку нестерпимую боль. Горбач схватился за грудь, глаза его вылезли из орбит, он пытался вдохнуть, втягивал воздух открытым ртом, но облегчение не приходило. Войцехт повернулся к нему как в трансе, будто не замечая страданий. Герцог хорошо знал этот рыбий взгляд начавшего ритуал — начатое должно было быть закончено — и только усмехнулся. Сейчас Войцехту было плевать
Алана же снова напала на Мышь. Тот, удерживая ее запястья одной рукой, повернулся к главарю:
— Эту куда? Достала. Можно вырублю?
— Не-е-ет, — медленно протянул Войцехт. — С ней аккуратно. Свяжи.
Мышь охотно взял у Клешни растрепанную пеньковую веревку и, заломив Алане руки за спину, связал тонкие запястья, перекинул веревку через один из прутьев клетки и закрепил узел. Теперь девушка не могла сдвинуться с места, лишь перебирая ногами.
— Послушайте, — начала Алана, не понимая цели Войцехта, голос ее срывался в такт шумному дыханию. — Не трогайте Ишару. Вы же видите, я слушаюсь.
Даор с неудовольствием смотрел на ее отчаявшееся лицо. Еще утром он размышлял, что девочке неплохо бы погибнуть, но сейчас, наблюдая ее безуспешные попытки защитить примитивную самку и ее малолетнего отпрыска, он понял, что смерти девочке все же не хочет. Она была лучше их всех, чище и добрее, смелее, умнее, и будто светилась в темноте. Ее неровно обрезанные волосы падали на показавшиеся в разодранном платье острые ключицы, лиф с трудом держался на лихорадочно поднимавшейся груди. Она плакала — не за себя, за Ишару — и умоляла.
— Трубач, — обратился к Войцехту Мышь. — Ждет десять минут? Я б ее трахнул. Она сейчас на все пойдет.
Но Войцехт, к собственному счастью и счастью Мыши, ответил твердым отказом.
— Тащи сопляка.
Ишара защищала своего сына до последнего, но Даор смотрел только на отчаявшееся лицо девочки, в котором, когда крик Ишары оборвался, что-то потухло. Труп Ишары Мышь и Клешня сбросили вниз, и тело покатилось по склону, цепляясь за деревья. Девочка, казалось, не дышала, и была бледна как мел. Даору захотелось встать и отвязать ее, успокоить, убив нападавших разбойников, но он остановил себя, разумно рассудив, что время на это еще будет.
Войцехт отнес орущего младенца на алтарь.
И тут что-то произошло, что Даор успел заметить лишь краем глаза: Алана бросилась вперед: веревка, тлеющая алым углем, больше не привязывала ее к клетке, хотя и продолжала опутывать руки. Кажется, девочка применила заговор не специально, по крайней мере, она бросилась вперед очень по-простацки — и была тут же остановлена Даором. Ноги Аланы увязли во мху, она споткнулась и растянулась на мягком зеленом покрове.
35. Даор
Первая капля крови с шипением упала на камень, и ветряный гул пронесся среди редких сосен. Использовать сердце коноплянки дальше было опасно, и Даор дезактивировал его, проведя пальцами по запястью — и тут же столкнулся лицом к лицу с Мышью. Мышь согнулся и упал, не успев приблизить к Даору меч, и герцог перешагнул через него, подходя к алтарю. Войцехт заревел как раненый зверь, обнаружив его рядом. Нож в руках разбойника задрожал, вырезаемые на лбу мальчика символы получились смазанными. Герцог поморщился: не хватало еще, чтобы Войцехт сейчас все испортил своими нервными руками.
— Не отвлекайся, — сказал ему герцог мягко, и Войцехт снова принялся за дело с прежним усердием. Символы на его бурой коже горели синим огнем.
Наверно, девочка подумала, что он хочет помешать Трубачу, раз бросилась наперерез подходившему к нему Клешне — Клешне, занесшему дубину, Клешне, который должен был умереть секунду спустя. Она оказалась между Даором и опускаемым оружием. Мимолетный миг! Даор успел сплести очередной воздушный щит, поглотивший удар, и тем не менее, девочка упала наземь как подкошенная, не сводя непокорных глаз с его лица. Даор шагнул к Войцехту, отшвырнув его от алтаря.
Разбойники подбегали к нему один за другим, и один за другим находили свою смерть, не успев коснуться черного герцога Даора Кариона. Он почти не замечал их, охваченный ликованием близкого триумфа, и лишь прижал девочку ко мху защитным куполом, чтобы и она не попала в общую мясорубку. Очень скоро на поляне стало тихо.
Камень, проявившийся на черном, пах кровью, и был на ощупь теплым и влажным. Герцог Даор взял его и удовлетворенно улыбнулся.
— Ты! Отдай мой артефакт! — взревел пришедший в себя Войцехт, раз за разом поскальзываясь на сухой траве. — Отдай, сволочь, убью!