Злые компаньоны

Перкинс Майкл

— Убирайся, парень, ты прислонился к моей бутылке.

Затем он увидел, чем заняты мои руки, и его налитые кровью глаза округлились от пленительного зрелища.

— Эй, они арестуют тебя за мастурбацию, — закудахтал он.

Я ударил его со всего маху, словно экспресс, бросился на него среди стекла и остатков еды и уже направил торчавшую дубину к его ноге.

— Эй, ты можешь сделать мне больно. Я старый человек.

Мне пришлось улыбнуться, хотя он этого не видел, и отключить его навсегда. Несколькими проворными движениями я спустил ему штаны и обнажил дряхлое отверстие. Толчок — и я оказался внутри, а через минуту наступила разрядка. Глаз все еще был у меня во рту, я хранил его за щекой, как белка хранит

орех. Глаз начал таять, будто это была конфета.

Итак, я оказался внутри. Кровь хлынула из моего сердца к ушам и члену — все пульсировало и прыгало, а моя дубина опять стала каменной. Размашистым шагом я прошел несколько кварталов до метро и спустился в шумное подземелье. Никто из занятого серого люда, поднимавшегося мне навстречу, не заметил мой торчащий член. Я перескочил через турникет и влез в переполненный поезд, вонзаясь прямо в плоскую задницу леди средних лет. Та радостно крякнула, думая, скорее всего, что ее приятно щекочут зонтиком; я отстал от нее и продрался к секретарше брачного возраста. Прицелившись по возможности ниже, я заставил ее дернуться так, словно к ней прикоснулись раскаленным железом для нанесения клейма. Она пыталась увернуться своим миниатюрным задом, но я летел следом, как почтовый голубь, и терся о ее нежную плоть через шерстяную юбку. Я перешел на бег, протиснулся в следующий вагон и случайно наскочил на девочку-хиппи, одетую в узкие брюки клеш. Ее надо было брать спереди; девочка была столь крохотной, что мой член застрял у нее между грудей, и, пока она смотрела, не веря своим глазам, я удовлетворил себя тем, что терся о чашечки ее бюстгальтера. Рот девочки вытянулся в идеальный красный овал невинности, как у Ширли Темпл. Я надеялся, что липкое вещество, которое я оставил на ее пуловере, откроет новые возможности.

Мне удалось протиснуться только через три вагона, как все начали орать и тянуть свои руки ко мне; поэтому на следующей остановке я выскочил, избежав когтей возмущенных и оскопленных мужских особей, и взбежал вверх по лестнице к парку.

Где же мне захоронить эту бомбу, торчавшую у меня между ног? Если бы мне на улице повстречалась Дева Мария, я бы спрятал свою дубину где-нибудь в ее теле, а если такого места не нашлось бы, я откопал бы его…

Случилось так, что подвернулась отличная возможность: по тропинке парка шествовала щебечущая стайка монашек, напоминавших черных гусей. У них было приподнятое настроение, как перед воскресной прогулкой. Солнце как раз всходило. Я устремился прямо к ним, наклонился и, взяв свой стержень в руку, обежал вокруг них, залаял, приближаясь и тесня их. Монашки стояли парализованные, когда я совершал круг, а одна из них — вероятно, игуменья, — начала возиться со своими четками. Я выбрал самую старшую, выгнал ее из стада и теснил в сторону ближайших кустов.

— Помоги, о Господи, помоги мне! — молила она и начала бормотать по-латыни, посылая свои зрелые, отчаянные слова в небо, словно дымовые сигналы. Одной рукой я сорвал с нее одеяние, а другой дал затрещину, стараясь заставить ее умолкнуть. Все это время я сосал приторные остатки глаза. Вдруг монашка стала умолять совсем другим голосом:

— Пожалуйста, не рвите мою одежду. Я не стану сопротивляться.

Под черным одеянием у нее было черное кружевное нижнее белье и черные чулки в сетку. Пальцы монашки проворно задвигались, и через минуту она обнажила свои худые чресла. Сюрприз: у нее было тело модели; стало очевидно, что Христу в Саду Услад нечего жаловаться на недостаток женской компании.

Монашка сказала мне лишь одно:

— Вы животное, правда?

— Будь овечкой, — ответил я. Она тут же поняла, что я имею в виду, и встала на четвереньки, предлагая мне свою костлявую задницу. Протаранив ее, я обозревал окружавшие нас деревья, насекомых, ползавших по траве, и позавидовал им. Монашка встретила мою первую атаку, не издав ни

звука, несмотря на то, что я обошелся с ней грубо. Когда мы отдыхали, я рассказал монашке о глазе и простым поцелуем переместил его ей в рот. Я снял с себя остатки одежды и, после того как мы отдохнули, катался с ней по траве.

Я рассказал ей об Энн и той операции, и, похоже, она не удивилась, будто знала кое-что из произошедшего. Остальную часть дня мы лежали на солнце, лаская друг друга и заботясь о моем страдальце-члене, когда у того возникала новая потребность. Мне не надо было делать ей больно, ибо она все понимала, и в ее понимании заключалась разгадка. Мы были животными-партнерами. Монашка была готова обращаться с моим членом как с частью собственного тела — услаждать его было все равно, что услаждать себя.

К вечеру, когда солнце садилось, у нее выросли волосы… Ее зубы стали длинными, а ногти — жесткими и острыми. Когда ее живот зарос лесом жестких волос, я потрогал его, и она зарычала: секс ей надоел. Настало время охоты.

Я посмотрел на себя и увидел, что со мной происходит то же самое. Мой член отдыхал в норе из волос, обмякший от пресыщенности. Я был в своем уме, и когда взошла кроваво-красная луна, луна охотника, мы углубились в парк и резвились вместе. А высокие пирамиды, окружавшие нас, ничего не подозревали.

Глава шестнадцатая

Впоследствии

Остается лишь поговорить об Энн, моей, подвергшейся пытке, демонической Энн. Лишь то обстоятельство, что я снова увидел ее спустя столь долгое время, побудило меня записать все произошедшее.

Энн сидела в поезде, направлявшемся в Лонг-Айленд. Я помню, как, пошатываясь, шел по проходу движущегося поезда, ища место рядом с кем-нибудь, кто не станет докучать мне попытками завести разговор, и увидел ее, прижатую к окну толстой леди, которая ела ланч из бумажного пакета. Энн апатично смотрела в окно и была вполне пристойно облачена в одежду замужней женщины. Сначала я подумал, что это какая-то новая игра, что она переоделась; я сел на первое свободное место и наблюдал за ней, прикрывшись развернутой газетой.

Конечно, она изменилась; прошли годы с тех нор, как я видел ее в доме хирургов. Она пополнела, лицо округлилось, его покрывал неплохой макияж. Ошибки быть не могло — это Энн. Я уже так давно бросил надежду увидеться с ней, что само ее присутствие воскресило в моей памяти все старые приключения нашего недолгого пребывания вместе.

Однако позвольте мне объяснить, как я оказался на том поезде: я ехал на вечеринку на Огненный остров, которая сулила некоторое расслабление, нечто потрясающее, возможность отвлечься от нагрузок и однообразия рутинной работы. Я нашел прямую дорожку, пройдя сквозь ряд непомеченных дверей и безлунных ночей. Я регулярно брился и дважды в день принимал душ. Я уже три месяца не совокуплялся и не ощущал в этом никакой потребности. Мой член лежал на коленях как уснувший младенец, время от времени поглядывая на меня, но редко вспоминая запросы минувших дней. Я чувствовал себя очень воспитанным, а свой единственный костюм на трех пуговицах регулярно, раз в неделю, отдавал в химчистку. Как мы цепляемся за нормальную жизнь!

Тишину в вагоне и стук колес нарушили две новости, которые прозвучали из портативного радио на коленях толстой леди:

«Раму, мальчик-волк из Индии, умер сегодня в возрасте двадцати четырех лет. Со дня рождения его выращивали волки, и у него появилась уникальная способность чувствовать запах свежего мяса на большом расстоянии».

«Сегодня арестован восемнадцатилетний дворник по обвинению в убийстве четырех детей в парке Шарлотт, штат Вирджиния. Его застали с посудой для обеда, заполненной частями человеческого тела…»