Зимнее волшебство
Шрифт:
Он сел за стол – обед уже давно ждал его у камина, – и когда жена после довольно длительного молчания нерешительно спросила его, какие новости, этот вопрос окончательно привёл его в замешательство.
– Скажи только – хорошие или дурные? – спросила она снова, стараясь прийти ему на помощь.
– Дурные, – последовал ответ.
– Мы разорены?
– Нет, Кэрелайн, есть ещё надежда.
– Да ведь это если он смягчится! – недоумевающе ответила она. – Конечно, если такое чудо возможно, тогда ещё не всё потеряно.
– Смягчиться
Если внешность его жены не была обманчива – то это было кроткое, терпеливое создание. Однако, услыхав слова мужа, она возблагодарила в душе судьбу и, всплеснув руками, открыто выразила свою радость. В следующую секунду она уже устыдилась своего порыва и пожалела о нём, но всё же таково было первое движение её сердца.
– Выходит, эта полупьяная особа сообщила мне истинную правду вчера, когда я пытался проникнуть к нему и получить отсрочку на неделю, – помнишь, я рассказывал тебе. Я-то думал, что это просто отговорка, чтобы отделаться от меня. Но оказывается, он и в самом деле был тяжко болен. Более того – он умирал!
– Кому же должны мы теперь выплачивать долг?
– Не знаю. Во всяком случае, теперь мы успеем как-нибудь обернуться. А если и не успеем, то не может быть, чтобы наследник оказался столь же безжалостным кредитором, как покойный. Это была бы неслыханная неудача. Нет, мы можем сегодня заснуть спокойно, Кэрелайн!
Да, как бы ни пытались они умерить свою радость, у них отлегло от сердца. И у детей, которые, сбившись в кучку возле родителей, молча прислушивались к малопонятным для них речам, личики тоже невольно просветлели. Смерть человека принесла счастье в этот дом – вот что показал Дух Скруджу.
– Покажи мне другие, более добрые чувства, Дух, которые пробудила в людях эта смерть, – взмолился Скрудж, – или эта тёмная комната будет всегда неотступно стоять перед моими глазами.
И Дух повёл Скруджа по улицам, где каждый булыжник был ему знаком, и по пути Скрудж всё озирался по сторонам в надежде увидеть своего двойника, но так и не увидел его. И вот они вступили в убогое жилище Боба Крэтчита, которое Скруджу уже удалось посетить однажды, и увидали мать и детей, сидевших у очага.
Тишина. Глубокая тишина. Шумные маленькие Крэтчиты сидят в углу безмолвные и неподвижные, как изваяния. Взгляд их прикован к Питеру, который держит в руках раскрытую книгу. Мать и дочь заняты шитьём. Но как они все молчаливы!
– И взяв дитя, поставил его посреди них!
Где Скрудж ещё раньше слыхал эти слова – не в грёзах, а наяву? А сейчас их, верно, прочёл вслух Питер – в ту минуту, когда Скрудж и Дух переступали порог. Почему же он замолчал? Мать положила шитьё на стол и прикрыла глаза рукой.
– От чёрного глаза ломит, – сказала она.
От чёрного? Ах, бедный, бедный Малютка Тим!
– Вот уже и полегчало, – сказала миссис Крэтчит. – Глаза слезятся от работы при свечах. Не хватало ещё, чтобы ваш отец застал меня с красными глазами. Кажется, ему пора бы уже быть
– Давно пора, – сказал Питер, захлопывая книгу. – Но знаешь, мама, последние дни он стал ходить как-то потише, чем всегда.
Все снова примолкли. Наконец мать сказала спокойным, ровным голосом, который всего лишь раз чуть-чуть дрогнул:
– А помнится, как быстро он ходил с Малюткой Тимом на плече.
– Да, и я помню! – вскричал Питер. – Я часто видел.
– И я видел! – воскликнул один из маленьких Крэтчитов, и дочери тоже это подтвердили.
– Да ведь он был как пёрышко! – продолжала мать, низко склонившись над шитьём. – А отец так его любил, что для него это совсем не составляло труда. А вот и он сам!
Она поспешила к мужу навстречу, и маленький Боб в своём неизменном шарфе – без него он бы продрог до костей, бедняга! – вошёл в комнату. Чайник с чаем уже дожидался хозяина на очаге, и все наперебой стали наливать ему чай и ухаживать за ним. Затем двое маленьких Крэтчитов взобрались к отцу на колени, и каждый прижался щёчкой к его щеке, как бы говоря: «Не печалься, папа! Не надо!»
Боб весело болтал с ребятишками и обменивался ласковыми словами со всеми членами своего семейства. Заметив лежавшее на столе шитьё, он похвалил миссис Крэтчит и дочерей за прилежание и сноровку. Они закончат всё куда раньше воскресенья, заметил он.
– Воскресенья? А ты был там сегодня, Роберт? – спросила жена.
– Да, моя дорогая, – отвечал Боб. – И жалею, что ты не могла пойти. Тебе было бы отрадно поглядеть, как там всё зелено. Но ты же будешь часто его навещать. А я обещал ему ходить туда каждое воскресенье. Сыночек мой, сыночек! – внезапно вскричал Боб. – Маленький мой! Крошка моя!
Слёзы хлынули у него из глаз. Он не мог их сдержать. Слишком уж он любил сынишку, чтобы совладать с собой.
Он поднялся наверх – в ярко и весело освещённую комнату, разубранную зелёными ветвями остролиста. Возле постели ребёнка стоял стул, и по всему видно было, что кто-то, быть может всего минуту назад, был здесь, сидел у этой кроватки… Бедняга Боб тоже присел на стул, посидел немного, погружённый в думу, и когда ему удалось справиться со своей скорбью, поцеловал маленькое личико. Он спустился вниз умиротворённый, покорившийся неизбежности.
Опять все собрались у огня, и потекла беседа. Мать и дочери снова взялись за шитьё. Боб принялся рассказывать им о необыкновенной доброте племянника Скруджа, который и видел-то его всего-навсего один-единственный раз, но тем не менее сегодня, встретившись с ним на улице и заметив, что он немного расстроен, – ну просто самую малость приуныл, пояснил Боб, – стал участливо расспрашивать, что его так огорчило.
– Более приятного, обходительного господина я ещё в жизни не встречал, – сказал Боб. – Ну, я тут же всё ему и рассказал. «От всего сердца соболезную вам, мистер Крэтчит, – сказал он. – И вам и вашей доброй супруге». Кстати, откуда он это-то мог узнать, не понимаю.