Жизнь. Кино
Шрифт:
Я поехал в Москву, в Министерство сельского хозяйства.
– Как? – удивились там. – Вы не выбрали героя из тридцати тысяч наших посланцев? Посоветуйтесь в нашем киноотделе. Этот отдел заказывал фильмы и сценарии, придумывал темы. В нем хранилась информация о тружениках села, достойных прославления и подражания.
– Нашли мы для вас тридцатитысячника, – порадовали меня, наконец, в отделе. – Это москвич. Руководил серьезным учреждением, но, по зову партии, поехал в деревню поднимать сельское хозяйство. Успехи поразительные: поднялись удои молока, увеличился привес и поголовье скота, радикально решена проблема кормов. Новый председатель сразу
– Где же такое происходит? – спросил я.
– В Подмосковье, – сказал один.
– В ближнем Подмосковье, – уточнил другой.
Подмосковье действительно оказалось ближним, даже совсем ближним, потому что ехать туда нужно было на троллейбусе, до Серебряного Бора. На конечной остановке я спросил, где тут деревня Троице-Лыково? Мне показали. Деревня виднелась на высоком берегу Москвы-реки. От пляжа в Серебряном Бору до деревни ходил речной паром. Левее деревни к самой воде спускался глухой зеленый забор.
– А это что? – спросил я парня, лениво разлегшегося на бережку.
– Строение, – ответил парень.
– А какое строение? – спросил я.
– Документы ваши предъявите, – среагировал он.
Я показал документы, и парень объяснил мне, что здесь расположены государственные дачи.
– Чтобы здесь снимать кино, потребуется специальный допуск, – предупредил он и представился.
Фамилии я не запомнил, но по званию он был капитан. Потом я часто встречал этих капитанов, бездельно сидящих на бережку напротив зеленого забора. Пока паром тянулся через Москву-реку, тетки с корзинами и бидонами раскрыли мне все секреты расположенного передо мною объекта.
– Вон тот забор, что справа, – объяснили они, – это дача товарища Молотова, а подальше и левее – Кагановича. Там еще олень ходит за кустами. Видите?
Я спросил, взаправду ли там олень? Тетки хором подтвердили, что олень натуральный, живой. Кто-то из деревенских сам видел, как оленя привозили на грузовике. Мне тут же подробно рассказали, в какое время гуляет Молотов, в какое Каганович, и когда они гуляют по бережку вдвоем.
– Они и к нам на хоздвор приходили, – добавила тетка-перевозчица.
– На хоздвор? – поразился я.
– Точно! – подтвердили бабы. – И к свинарнику подошли, и к коровнику! Были они задумавшись. Потом Каганович сказал Молотову, что колхоз надо поднимать.
– С тех пор все и началось, – сказала перевозчица.
– Что началось? – спросил я.
– Приехал Паншук Иван Васильевич! Деловой мужик! – наперебой рассказывали попутчицы. – Погнал казенными машинами объедки в свинарник. Ежедневно! В страду привозит зеков! Молодых, здоровых! Им работа на свежем воздухе только в радость!
– Каких зеков? – не поверил я.
– Так ведь Иван же Васильич – начальник Бутырской тюрьмы! Из Бутырки он!
Я зашел в контору представиться председателю. Меня встретил плотный мужчина полковничьего облика. Он сразу все понял, вызвал помощника, по виду шофера-порученца. Полковник стал спрашивать, а помощник записывать, что мне нужно для съемок, когда и сколько человек приедет и прочее необходимое. Так я встретил первого толкового тридцатитысячника, но и тот оказался начальником тюрьмы.
– Чтобы поднимать так сельское хозяйство, – сказал я председателю, – потребуется много таких начальников и много тюрем.
Паншук не обиделся, а рассмеялся.
– Мне пора на пенсию, – пояснил
– Говорят, – обнаглел я, – что при вас в колхозе сразу поднялась трудовая дисциплина?
– А вот и нет, – возразил Паншук, – совсем разболтались – только на мой контингент и надеются!
Уровень вранья в сельскохозяйственной сфере был значительно выше нормы. Хрущев считал себя специалистом в этой области и постоянно ждал «сдвигов». «Сдвиги» ему и подавали – врали вдохновенно и безбоязненно. По наводке краснодарского начальства, в поисках очередного тридцатитысячника меня занесло под Адлер, в одно «передовое хозяйство». Увидев «хозяйство», я сразу же сбежал, не знакомясь с «хозяином». Роскошный белоснежный коровник стоял на берегу моря. У въезда в арочные ворота покачивались стройные пальмы. Это хозяйство воспитывало молочных телят для нужд правительственного санатория. Тридцатитысячник здесь был в генеральском звании. А в бумагах, как и про Паншука, было написано о «быстром росте», «дисциплине» и прочем, без упоминания некоторых особенностей «хозяйства». Недаром, со знанием дела, Ленин говорил: «Формально, все правильно, а по существу – издевательство».
Пока в Троице-Лыкове мы снимали очерк о Паншуке, рядом, за зеленым забором, произошли исторические события. Молотов, Каганович и «примкнувший к ним Шепилов» были объявлены антипартийной группой. Лыковские колхозники огорчились. «В кои-то веки нам повезло, – роптал народ, – появились приличные соседи, поднять нас обещали и вдруг такое! Хоть бы Паншук наш уцелел!» Но Паншука никто не тронул, и он у нас успешно снимался до самого завершения работы. Количество прогуливающихся капитанов в Троице-Лыкове уменьшилось. Опальную «антипартийную группу», видимо, уже никто не охранял.
Я подумал было, что их здесь никогда и не было, что это легенда. Но однажды я решил спрямить дорогу и пошел леском вдоль знакомого зеленого забора. На тропинке показались два человека в серых негнущихся шляпах, длинных серых макинтошах и при галстуках. Выглядели они так, словно только что сошли с трибуны мавзолея. Они двигались прямо на меня, постепенно приближаясь. Я узнал знакомые усы Кагановича и усики Молотова. Падшие вожди тихо беседовали. О чем они говорили? Плели интриги? Перемывали косточки Хрущеву? Этого я не знаю. Я вежливо поздоровался. Встречные экс-вожди приподняли серые шляпы. Вот такой был исторический момент! Вячеслав Михайлович был очень похож на свое изображение на нашем семейном портрете, но с тех пор очень похудел и постарел. Еще бы! В Троице-Лыкове, вообще, постоянно случалось что-нибудь историческое. Именно здесь поселился через много лет великий писатель Солженицын.
Бобик против Гамлета
Как-то незаметно повысился у меня статус на «Лен научфильме». Теперь я получил возможность отказываться от некоторых предложений. Я сам предлагал темы для своих маленьких фильмов, сам писал сценарии и дикторские тексты.
Иногда меня заносило в «шнейдеровщину» – тянуло к экзотике. Однажды генерал Бара-Бараев – внук знаменитого генерала Бараева, который штурмовал Шипку, предложил мне поучаствовать в поисках следов Ледового побоища на Чудском озере. В маленькую деревушку Самолву прилетели два вертолета со снаряжением, пригнали катера с аквалангистами, и мы долго что-то искали в мутной воде. Прилетел академик Тихомиров и по секрету сообщил нам, что Ледовое побоище – плод фантазии Эйзенштейна. На этом месте произошла какая-то мелкая стычка, но не более.