Жизнь. Кино
Шрифт:
В Зачатьевке, потрясенные увиденным, мы обсуждали события. Траурная музыка из репродуктора время от времени прерывалась короткими правительственными сообщениями. О событиях на Трубной не говорилось ни слова. Мы узнали, что прощание народа с вождем будет происходить на следующий день, в Колонном зале. Опыт прошедшего дня нас ничему не научил. Каждый считал своим долгом обязательно побывать у гроба.
На улице Горького нас с Карлосом сразу же схватили и потащили в фильтрационный пункт, организованный в театре Ермоловой. В зрительном зале театра уже томились сотни задержанных и неизвестно в чем заподозренных прохожих. С нами-то все было понятно: вызвал подозрение чудовищный акцент Карлоса. «Чего они боятся? –
Строгий полковник долго разглядывал мое студийное удостоверение и студенческий билет Карлоса. Дальше произошло непредсказуемое. Полковник вручил нам пропуска на вход в Колонный зал. Он решил, что мы имеем отношение к кинохронике. Слово «кинематограф» сбило его с толку. Мы решили сначала добраться до приятелей-грузин. Чхеидзе и Абуладзе тоже были в Москве и обитали в общежитии грузинского постпредства. Отсюда мы собирались двигаться к Дому Союзов уже вместе. Улицу Разина, где было общежитие, перегораживала конная милиция, но пропуск оказал свое действие. Практически, мы уже были рядом с Красной площадью.
Общежитие размещалось под самой крышей какого-то гостиного двора с узкими лестницами и переходами. В комнатах-кельях рыдали грузинские студентки, расхаживали из угла в угол мрачные грузины в черном. Их скорбь выглядела как семейное горе. Мы рассказали Чхеидзе о пропусках в Колонный зал, но он только махнул рукой. Квартал, непосредственно примыкающий к Красной площади, был уже блокирован полностью – ни войти, ни выйти.
Мы с Карлосом остались у грузин на неопределенное время. Среди них прошел слух, что похороны будут через день. Дата и время не указывались ни в газетах, ни по радио, но вечером к Резо приходил комендант общежития и они о чем-то шептались. Наутро нас разбудил Чхеидзе, мы быстро собрались и долго шли чердачными переходами. Впереди с фонариком шел комендант. Один за другим мы пролезли в слуховое окошко и оказались на крыше. За соседним скатом, под нами, видна была Красная площадь. Мы ожидали увидеть здесь несметное скопление людей, но людей не было. Площадь была завалена венками и цветами от Исторического музея до Василия Блаженного.
На мавзолее уже были готовы две свежие надписи: «Ленин» и «Сталин». Перед мавзолеем стоял орудийный лафет с гробом и небольшая кучка людей. Другие фигурки поднимались на трибуну мавзолея. Потом до нас донеслись слова прощальной речи. Мы не слышали и не знали, кто говорил. Только потом мы узнали, что это был Берия. С площади понеслись звуки «Интернационала». Мы стояли на крыше и плакали. Нам казалось, что рушится мир! Плакал Резо, у которого Сталиным были репрессированы близкие, плакал я, у которого вождь расстрелял отца и деда. Плакал всегда сдержанный Тенгиз Абуладзе. Пройдет несколько лет и он, Абуладзе, снимет первый антисталинский фильм «Покаяние». Вот такими мы были, и из этой песни слова не выкинешь!
Без кормчего
К нашему удивлению, мир не обрушился и началась жизнь без «отца и учителя». «Может быть, меня и в Испанию отпустят?» – предположил Карлос. Но до этого было ох как далеко. Непривычные к самостоятельности соратники вождя грызлись между собой и метались в растерянности. Следствием стала неожиданная хрущевская «оттепель», которая тут же и заморозилась. Преемники-исполнители, лишенные дара стратегического мышления, постоянно хватались за мелочи и жили от компании до компании. «А что, ежели учредить «совнархозы», как при Ленине? – гадали они. – А что, ежели засеять страну кукурузой, как в штате Айова?»
Незадачливые руководители «спускали» указания, а внизу их так же бездумно «претворяли в жизнь». Мне поручено было создать полотно под названием: «Кукурузу – на Северо-Запад!». Только теперь я понял грустное пожелание Ромма: «Вам нужно научиться служить!» Цветной
Меня торопили со сроками съемок, но есть агрономические сроки роста кукурузы, и через них не перепрыгнуть. Тогда велено было перенести съемки южнее. То есть совершенно официально предложено было врать. Конечно, съемки пошли веселее, да только причем здесь Северо-Запад! Киношная, показательная кукуруза росла и крепла так: сеяли мы честно – под Ленинградом. Прополку уже пришлось снимать где-то под Орлом. Уборку зеленой массы снимали под Киевом. А кукурузоуборочный комбайн и горы початков мы красиво зафиксировали в степи под Херсоном. Еще немного, и мы добрались бы до Черного моря и субтропиков. Получилось настолько беспардонное вранье, что нужно было хоть что-то придумать – хотя бы для самоуспокоения. Я решил в заключительных титрах фильма поблагодарить южно-русские и украинские колхозы за помощь и содействие в съемках. Поскольку конкретные места съемок будут названы, совесть моя будет чиста.
Так думал я, но иначе думало начальство. Картину показали в просмотровом зале Смольного. Оказывается, существовал свой порядок на этих просмотрах. Большие начальники – члены бюро обкома и секретари сидели на возвышении, отделенные специальным барьером. Внизу, в общем зале, находились многочисленные инструкторы – специалисты по отраслям и отделам. По ходу просмотра узкие специалисты осторожно подавали реплики, наводя на размышления выше сидящих товарищей. Так постепенно складывалось коллективное мнение. В конце просмотра его обычно формулировал главный начальник. Но до резюме дело, на этот раз, не дошло. В зале поднялась какая-то женщина со звездой на груди.
– Господи! – громко запричитала женщина. – Почему вон там все растет, – зрительница ткнула пальцем в экран, – а у нас не получается?
– Стараться надо! – ответили из-за барьера. – Поднимать агрокультуру!
Женщина, громко сморкаясь и вытирая слезы, пошла из зала.
– Кто такая? – спросили из-за барьера.
– Федорова. Героиня социалистического труда! – доложил инструктор.
– А кто здесь из киностудии?
– Режиссер Мельников! – указал на меня другой инструктор.
– Вы, товарищ Мельников, про Украину-то отрежьте – это лишнее, а остальное все оставьте. Очень убедительно показано. До слез! – добавила какая-то руководящая дама.
Не успела страна опомниться от кукурузной кампании, как неутомимые руководители придумали движение тридцатитысячников. Про двадцатитысячников было известно еще в годы коллективизации. Сознательные рабочие, по зову партии, ехали тогда в деревню укреплять колхозы. Помните шолоховского Давыдова в «Поднятой целине»? Так вот, Давыдов был двадцатитысячник. А теперь, годы спустя, вдруг было решено освежить старый эксперимент и добавить в село еще тридцать тысяч преданных борцов. Ничего хорошего от этого эксперимента ждать не приходилось. Но судьба моя была предрешена – после «Кукурузы» меня записали в аграрники и велели снять фильм о тридцатитысячниках. Отказываться было бесполезно. Я отправился по нашей обширной родине – искать героев. Дело это оказалось не простым. Прежде всего, выяснилось, что новый почин воспринимался здешними начальниками как повод для того, чтобы избавиться от неугодных подчиненных, отправить их в глубинку. Были, конечно, и идейные, которые рвались самостоятельно хозяйствовать и не боялись экспериментов. Но именно таких, как раз, и не рекомендовали местные кадровики. Дело зашло в тупик.