Живун
Шрифт:
Зрители увлеклись представлением. Кокетство хозяйки, пылкие ухаживания пономаря принимались на веру, смешили и возмущали. Вот ведь какие плутни творят, мужика обманывают!
Неожиданное возвращение мужа за забытыми брезентовыми рукавицами зал встретил вздохом радости.
— В сундуке пономарь! — На сходке так не гаркали, как сейчас, желая помочь обманутому мужу.
Мужик схватил топор и безжалостно застучал им по сундуку. Это вызвало одобрение зала. Но иные и заойкали от испугу.
Из разломанного сундука вывалился полуживой пономарь. Заикаясь,
— За гриву, за гриву потаскай! — потребовали еще.
Заключительная реплика мужика падала в хорошо подготовленную почву:
— Вот вам и безгрешность церковников! Они сами в Бога-то не веруют и творят всякую гадость. Где святость религии! Все это обман, чтобы одурачивать нас! Правду я говорю?!
— Истинно так!..
— Долой религию!
— Бабу еще помяни! Про ее что не сказываешь! — горячился кто-то в зале.
Но это не входило в замысел комсомольцев. Вечка строго всех предупредил, чтоб никакой отсебятины не вносили. Мужик раскланялся и закрыл занавес.
Возбуждение улеглось не сразу. И когда Вечка, сам еще взволнованный успехом представления, пригласил селян пройти через створчатую дверь в сельсовет, поглазеть на кровопийца, люди не сразу сообразили, что к чему. Забыли все о главной-то интриге.
Две девушки первыми очутились у двери. Они храбро перешагнули порог и вошли в сельсовет. Огляделись — ни чего особенного, все по-старому. Подошли к столу председателя. Там возле лампы увидели плоскую стеклянную баночку. В нее был вложен кружок из белой бумаги и на нем приклеены большущий клоп и крупная вошь. Перед банкой лежал лист плотной бумаги с призывом: «Боритесь с паразитами!.. Чистота — залог здоровья!»
Девушки расхохотались, но тут же обиделись, что их одурачили. Одна из них не преминула съязвить — не на себе ли Вечка поймал таких жирных «зверей». Девушки кинулись было назад, в Нардом — объявить всем об обмане.
Вечка загородил дорогу «санитарно просветившимся»:
— Стой, не болтать! Проваливайте и никому ни гугу! А то одни окажетесь в дураках.
Девушки сказали новую колкость и, смеясь, убежали.
«Чертовы куклы! — чесал в затылке Вечка. — Еще и просмеют… Своей оглоблей себя и огреем…» — Но приостанавливать показ «кровопийцев» не мог: народ напирал.
Несколько селян, как и девушки, посмеялись. Но ушли разочарованные. Однако пообещали все же молчать.
Один Гажа-Эль не поддался на уговоры комсомольцев — в отместку за отобранный бочонок сура. Удержать в двери его не смогли даже четверо парней. Легко отстранив их, он вернулся в Нардом и огласил тайну комсомольцев.
Кто зашумел, кто посмеялся, а кто посетовал на зря потерянное время — таких «кровопийцев» в каждой избе пруд пруди.
Комсомольцы приуныли, засомневались: пожалуй, зря затеяли.
— Да нет, ребята! Молодцы! — похвалил их Гриш. — И представили хорошо. И придумали тоже неплохо…
Выходили из Нардома пармщики вместе.
Мишка поругивался —
Он и пошел-то на сходку только оттого, что затомился с Гаддей-Парассей: вовсе баба ума лишилась. Все ластится да ластится. Старухи не стесняется, ненасытная… Представление окончательно испортило Мишке настроение: добром плутни не кончаются…
— Чего-нибудь для ума показали б, — вздыхал он.
— Умственного и без того много было… Ну и в сказке — намек-урок, — возразил Гриш.
Мишка поспешил перевести разговор на другое и указал на вызвездившееся небо:
— Осень свое берет. Ишь, как небушко разукрасилось! Грязь пристыла. Не ровен час, и протоки застынут. Не зазимовать бы в селе…
— Я не против, — признался Гажа-Эль. — На людях все ж веселее.
— Про деток забыл, а? Это Мишке все нипочем, а нам — домой торопиться. — В голосе Гриша сквозила озабоченность. Гнал, гнал он от себя тревожную думу. А она все возвращалась, червячком точила душу: по силам ли четверым счастье обуздывать, резон ли в одиночку новую жизнь лепить! После сегодняшней сходки, после представления щемило Гришу сердце. Но он гнал сомнения: «С утра бабы в церкви побывают, в мир-лавке свое заберем и в обед — в обратную путь-дороженьку!»
Глава пятнадцатая
Сандра
1
Хлопот у Сандры полон рот. Глаз утром водой не сполоснет — уже носится как угорелая. В одну избу, в другую. Печки растопить, коров подоить, детей утихомирить… И за Сенькой еще приглядывать приходится, все ленится. А ведь ему тоже работенки ой-ой-ой: и дров наколоть, и скотину покормить, и хлев убрать. Но главное — в тайгу сходить, проверить поставленные на глухарей петли да плашки, свежего мяска детишкам принести. Сенька всего лишь раз притащил глухаря, и то истрепанного воронами.
— Ты, чай, и ловушки-то не осматриваешь, дрыхнешь под деревом? — ворчала Сандра. — Этак-то с голоду подохнем, пока кормильцы приедут.
— На молоке проживем, — беспечно отмахивался Сенька.
— Ну и ленив! Жрать — ад, а работать — гад, — дивилась Сандра.
А Сеньке — хоть бы что. Посмеивается:
— Чудные вы, бабы. Думал, одна моя Парасся ворчлива. А и ты не лучше, хоть и моложе.
— Бессовестный, — охала Сандра. — Мне от детишек одних достается, еще тебя погонять!!
Но ей нравилось погонять Сеньку. Нравилось разнимать и мирить ребятишек, вечно чего-то не поделивших. Энька, ужасный дразнила, наполучал от нее даже шлепков. Под руку попалась Нюрка — и ей влетело. Та — выть: и больно и обидно — не из-за чего. Сандра пуще бранится. Но злости в ее голосе не было. Хоть и чужую таскала ношу, а не тяготила она, спины и плеч не отдавливала. Чуткий Илька уловил это и с детской прямотой спросил:
— Почему ты, тетя Сана, сердишься, а не зло?
Она подивилась понятливости мальчика. Отшатнулась. Никому на свете не открылась бы она, сколь мило ей сознавать себя хозяйкой дома, матерью большой семьи…