Живун
Шрифт:
Самая большая группа образовалась вокруг Варов-Гриша и Мишки Караванщика. Гриш едва успевал отвечать на вопросы о житье-бытье в Вотся-Горте. Мишка держался нейтрально, курил, и помалкивал, иногда чему-то загадочно ухмылялся. Гажа-Эль задержался неизвестно где. Не пришел и Биасин-Гал.
Особняком возле нетопленой голландки сидели недавние воротилы села — Озыр-Митька, Квайтчуня-Эська и их сыновья с Яран-Яшкой. Они редко бывали на сходках, но сегодня пришли, прослышав, что «комсомольцы» обещают показать
И над всей этой гомонящей массой людей плавало сизое табачное облако.
— Ну, чего волынитесь? Собрали, так начинайте, а нечего коптить нас табаком! — требовательно выкрикнула Эгрунь, повернувшись прямо к Куш-Юру.
«Вот ведь окаянная! — Куш-Юр со зла прикусил губу чуть не до крови. — Нарочно так кричит, чтоб люди внимание обратили. Поди, и в самом деле время начинать?.. Но открой сейчас сходку, и пойдут сплетни: под Эгрунькину дудку пляшет, чего пожелает девка, то и исполняет…»
Куш-Юр сделал вид, будто не слышит. Но и другие потребовали того же. Только тогда он поднялся, оглядел зал.
— Ого! — весело удивился. — Народу-то полно. — И направился к сцене. Взойдя на подмостки, ахнул: — Дыму-то, мать честная! Как в курной избе. Давайте, миряне-зыряне, прекратим пока курево. Приоткройте-ка дверь!
— Это можно, — ответили из зала. — Начинай проповедь-то свою.
— Проповедей не читаем, — строго заметил Куш-Юр, — у нас о деле разговор.
— Один черт!.. — крикнул кто-то.
Прокатился смешок. Куш-Юр напрягся, вытянул шею, вглядываясь в зал, высматривая, кто зачинщик. Но при тусклом свете «трехлинейки» в сизом табачном дыму все лица туманились. Предчувствуя, что собрание будет неспокойным, он по привычке широко расставил ноги, заложил руки за спину и начал речь.
— Миряне-зыряне! Скоро наступит пятая годовщина нашей Советской власти. Это праздник из праздников. Враги наши, как вороны, каркали, будто трудовой люд не продержится у власти больше месяца. А мы пять лет уже стоим! А вороны те, которые посдыхали, которые в дальние чужбины подались. Туда им и дорога! Тут вот написано, — он обернулся к лозунгу, — «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем!»
Сидевшие в зале негромко переговаривались, кое-кто продолжал курить, в общем, вели себя по-домашнему.
— Может, не все понятно вам по-русски? — прервал речь Куш-Юр.
Из зала с добродушной ленцой отозвались:
— Валяй, валяй!..
— Мы по-русски маленько понимаем, говорить маленько не могем…
— И я тоже по-зырянски малость понимаю, а говорить затрудняюсь, — как бы извинился Куш-Юр, и только собрался продолжать прерванную речь, из-за голландки выкрикнули:
— Можно спросить?
— Вопросы задавать будете,
— Боюсь забуду, память не шибкая, — настаивали из-за голландки.
Куш-Юру послышался в этой настойчивости скрытый вызов. И он принял его:
— Ну спрашивай!
— Кровопийцев-то скоро покажете?
— Каких кровопийцев? — Куш-Юр не знал о затее комсомольцев. — Не про кровопийцев речь, а про власть трудящих…
Но тот же голос его прервал:
— А верно, что новая власть обратно купцу ход дает?
«Вон чего! Вон кто такие! Понятно», — подумал Куш-Юр.
По своему плану он собирался говорить об этом позднее. Но в зале зашумели: кто протестовал, кто недоумевал. Промолчи сейчас — поднимется сумятица. Шагнув вперед и расправив гимнастерку под ремнем, он бросил задиристо:
— А кабы и так?
Голос его потонул в шуме. Сидящие на задних скамьях не расслышали, вознегодовали, переспрашивали:
— Что сказал Куш-Юр? А-а? Тьфу! Ошалели! Что сказал Куш-Юр?
Куш-Юр поднял руку и, напрягая голос, крикнул:
— Враз будем говорить — не разберемся!
Он дождался тишины и, обернувшись к голландке, четко повторил свой ответ:
— А кабы и так! Что с того?
— А ничего… Хотел знать, правду ли люди бают…
В дерзком ответе Куш-Юру почудилась торжествующая насмешка, мол, выудил, что хотел и народ растревожил…
Гомон действительно поднялся небывалый. Куш-Юр выждал, пока схлынет первое возбуждение, и снова поднял руку, стараясь завладеть вниманием. Продолжать речь, как намечал, было нелепо, он на ходу перестроился. Небрежно махнул рукой в сторону Озыр-Митьки и сказал твердо:
— Зря тут некоторые нос задирают! Верно, кто пожелает, может торговлишку заводить. А мир-лавка все одно не закроется. Кооперация была и остается. Потому как не навсегда это… — он замялся, не желая называть — что именно, — а пока оправимся после войны и голода…
— Нам только б начать! — насмешливо продребезжал Озыр-Митька.
— Не обсчитайся! — не выдержал, полуобернулся к голландке Куш-Юр.
Угроза не подействовала на Озыр-Митьку, его словно прорвало:
— Не обойдетесь без нас! — Он не сдерживал больше себя. — Голод уму-разуму учит! Жрать все охочи! Хоть ваш Ленин!..
Сходка притихла. Не было еще такого, чтоб на равных разговаривали сын кулака и председатель, не было! Выходит, и впрямь сила к Озыр-Митьке вертается!
Угадывая настроение сходки, Куш-Юр рубанул:
— Ленина не обсуждать! Он делает, как надо, как лучше сейчас для народу. И за то пострадал от руки контры! Вчера пароход разгружали — кто прислал? Ленин. — Он обернулся к портрету вождя, протянул к нему руку. — Можно сказать, что после раны еще не оправился, а про нас с вами не забыл, позаботился!