Живун

Истомин Иван Григорьевич

— Не трожь! Чужой, говорю! — со слезами крикнула Экся. Но потом махнула рукой беспомощно: — Ладно уж. Спусти на пол проклятый бочонок. Разорвет еще. Сама пробовала снять, да сил не хватило…

Гажа-Эль ухмыльнулся:

— Господь меня к тебе в помощь прислал! — И легко снял бочонок с лежанки, поставил на пол. — Вот и все. Можем пировать. Готов сур, шумит, как тайга в бурю.

Заклейка из теста вокруг затычки высохла, потрескалась, немного отошла от крышки. Экся засуетилась, торопливо поправила ее,

заодно попробовала, крепко ли сидит пробка.

— Неделю почти стоял. Сегодня должен забрать. Не мой, говорю. Ну как дам я тебе распочать чужое? — говорила она, волнуясь.

— Чужое, чужое, — недовольно заворчал Эль. — Подумаешь, тяпну пару ковшиков. Тебе, поди, за услугу положено с этого самого Галки. Уступи мне свою бражку. Заплачу хорошо — икрой ли, варкой ли.

Движением головы Экся отклонила предложение.

— Ну, давай дам тебе глухарей. Мясо, якуня-макуня! — рявкнул в сердцах Эль.

— Глухарей?! — заколебалась Экся. — Какой ты липучий! Но спрошу сперва хозяина. И глухарей не вижу, — недоверчиво оглядела она Эля.

— Мигом притащу! А ты быстренько вытребуй себе пай. Может, и Гал продаст мне сколь-нито, а?

— Спрошу. Вот наказанье-то!..

— Ну, я за глухарями.

— Погоди, — остановила его Экся. — Бочонок убрать надо бы. Подсоби-ка. Только подполья-то у меня нет.

Эль оглядел избу: кроме кадки для воды, ничего подходящего. Заглянул в кадку — почти пустая.

— Вот сюда! — И одним махом упрятал бочонок.

Хозяйкина дочь перестала хныкать. С любопытством наблюдала она, как снимали бочонок с печи, как прятали его в кадке.

— А зачем его туда? — пристала она к матери.

— Он комсомолов боится. — Мать приложила палец к губам. — Молчи, Мотька! А то они и тебя утащат с бочонком.

Эль потрепал черноволосую Мотьку, весело подмигнул матери:

— Я мигом, ты будь готова.

Экся поморщилась.

Гажа-Эль вышел из избы довольный. Все ж таки выискал, не зря целую ночь грязь месил. Будет чем душеньку отвести. Про два ковшика, это так, Эксе-дурехе для отвода глаз болтнул. Кукиш Биасин-Галке останется. Другого суру наварит, в мир-лавке небось кое-что припрятано…

Уже рассвело. Взошло солнце. Село просыпалось. Слышались голоса людей. Тявкали собаки. Мычали коровы.

Перемахнув через заборчик, Эль лицом к лицу столкнулся с Вечкой и его дружком, белобрысым крепышом Халей-Ванькой. За большой рот да за громкий голос Ваньку прозвали халеем — чайкой.

— Гляди, Гажа-Эль! — удивился Вечка. — Навеселе, что ли? Во все лицо сияет… Откуль ты?

— Известно, из Вотся-Горта. Приехали навестить Мужи, помесить грязь да лужи, — засмеялся Эль. — Привет комсомолам!

— Привет, привет!

— Куда это вы спозаранку? — поинтересовался Эль.

— Пригнать лодку с Югана, — ответил Вечка. — А ты чего здесь околачиваешься?

У Экси был? В такую рань… Ночевал, что ли, по ошибке?

— Да не-ет, — отмахнулся Эль и рассказал про свои ночные злоключения, умолчал, разумеется, о неожиданной находке в Эксиной избе.

— Долго, однако, прикуривал, — недоверчиво подмигнул Халей-Ванька. — Признавайся-ка, дядя, выпил ты?

Что-то недоброе было в любопытстве комсомольцев. Гажа-Эль поспешил поправдивей изобразить на лице угрюмость.

— Какое там выпил! Духу хмельного не сыскать. Хорошо вы поработали. Ну, я пошел.

Этот смешок и похвала, которую меньше всего ребята могли ждать от известного выпивохи, насторожили комсомольцев. Подумали, уж не раздобыл ли Гажа-Эль у Экси адресок какой. Халей-Ванька вызвался проследить, куда пойдет Гажа-Эль, а Вечка отправился к Эксе, может, что выудит у нее.

Хозяйку Вечка застал за растопкой печи. Увидев его, Экся обомлела.

— Ярка не вернулся еще? — спросил Вечка.

— Нет, нет… — Экся немного пришла в себя. Но маленькая Мотька в испуге спрыгнула с лавки, ухватилась за мамкин подол и, тараща глазенки на Вечку, хныкала:

— Я боюсь! Я бою-ю-юсь…

Вечка присел на корточки, поманил девочку пальцем:

— Не бойся! Подь ко мне. Как тебя звать?

Прячась в складках материнского сарафана, Мотька продолжала хныкать:

— Я бо-ю-юсь комсомольцев. Они бочонки и девчо-онок таскают…

Экся сердито пнула дочку.

— Цыц! Вот окаянная! Болтает всякое…

— Пускай, — снисходительно засмеялся Вечка. — Подрастет — сама станет комсомолкой. Станешь, да, Моть?

— Не-е-е, — девочка пуще прежнего заревела. — Мамка-а-а! Меня вместе с бочонком утащат!

Было женщине отчего потерять голову.

— Замолчи же, гадина! — не помня себя вскричала она и давай отвешивать дочке шлепок за шлепком.

Не спрашивая позволения, Вечка приподнял крышку кадки, догадавшись, что не все чисто у Экси.

— Вон в чем дело-то! Перестань шлепать девчонку! Тебе самой всыпать надо как следует.

Схватившись за голову, Экся завопила:

— Ой, беда-беда! Зачем полез без спросу?!

— Жди, когда скажешь! Богато живешь. Кто мог бы подумать. Эх, Экся, Экся… Ответишь по закону!

Женщина упала на колени, завопила:

— Я не виновата! Я не виновата!..

— А кто же! Мотька, что ль?

— Не мой сур, не мой! Ей-Богу!..

— Гажа-Эльки, да?

— Его, его, будь неладен! Принесло его на мою голову… Ой, что я — нет! Не его, — в отчаянии металась Экся.

— А чей же? Почему в твоей кадке?

— Навязали на мою душу… Гал пристал… Я не хотела… Уломал…

— Какой Гал? Их много в селе.

— Да Биасин-Гал! Пропади он пропадом. Сам трусит, а меня подставил, — голосила Экся.