Живун
Шрифт:
— Рассказывай, как промышлялось. Да присаживайся поближе! Рыбы-то много сдали? — вертя цигарку, спросил Куш-Юр как можно веселее и радушнее. Он не сомневался, что пришел Яшка к нему из-за сплетен об Эгруни.
— Маленько топыли, — негромко ответил ненец, не глядя председателю в глаза.
— Почему же маленько? У Озыр-Митьки да чтоб улов был плохой! Невод у Митьки лучше, чем у других, да и лишний пай он получал от ватаги. Так ведь?
Яшка наклонил голову. Говорить об этом ему, по-видимому, не хотелось.
— Что
Яшка не прикоснулся к табаку. Писарь-Филь громко скрипел пером и делал вид, будто его нисколько не интересует беседа председателя с ненцем. Потупив глаза, Яшка проговорил со вздохом:
— Тело есть. Прат послал.
— Какой брат? — не понял Куш-Юр. — Озыр-Митька, что ли?
— Ага.
— Ну и брат! Самый настоящий хозяин он, а ты батрак. Ты имеешь право получать с Озыр-Митьки надел за долгое батрачество. И мы поможем тебе по всем законам Советской власти. Понял?
Яшка гневно сверкнул глазами.
— Пошто так говорить! Какой я патрак? Я патрак нет! Моя том тама. Я тама вырос. Никута не уйту.
Филь уже не скрипел пером. Отложив ручку, он ловил каждое слово, сказанное Яшкой и председателем, и глаза его так и бегали с одного на другого.
— Женит тебя Митька на сестре и вовсе заарканит, — продолжал Куш-Юр. — Хочет ведь женить?
— Правта, правта, — в раскосых глазах Яшки сверкнула злоба. — А ты мне торога закрываешь. Ты! — Он ткнул пальцем в Куш-Юра, чтобы не было никакой неясности.
«Этого еще не хватало! — Куш-Юр покосился на Филя. — Ишь, уши развесил».
— Что ты, Яков! Наоборот, стараюсь, сколь могу, помочь и тебе и другим…
— Нет! Нет! Нет! Ты мне мешаешь! Торогу закрываешь! — Яшка вскочил.
Куш-Юр тоже встал, усадил Яшку на лавку, примостясь рядом, дружески обнял парня за плечи.
— Постой, постой, не горячись…
— Митька говорит — ты хутой человек, — не слушая его, продолжал Яшка.
— Для таких, как Озыр-Митька, я худой. А тебе — я друг.
Яшка скривил лицо.
— Какой труг? — Он снова вскочил, замахал руками. — Ты мне сватьба телать мешаешь! Пошто мешаешь? Пошто Эгруньку себе берешь? А?!
Куш-Юр ухватил Яшку за рукав малицы, снова усадил.
— Ты что мелешь, Яков? На что мне Эгрунька? Мы с ней тоже враги.
— Никакие не враги! — Ненец зло оскалил белые зубы. — Вы люповники! Эгрунька говорит. Она тебя люпит, ты ее люпишь… Чушой тевка любишь? Какой ты претсетатель! Тьфу!..
Куш-Юр уж и не знал, как вразумить разволновавшегося Яшку.
— Да успокойся, выслушай меня. — Он хотел взять ладонь парня в свои ладони, но Яшка отдернул руку:
— Нет! Слушать не хочу! Вчерась шум польшой пыл. Митька сватьба телать хочет, меня шенить. Эгрунька не хочет за меня. За тебя хочет. Ты мне торога закрыл. Зачем на чужой
3
Несколько дней спустя, в воскресенье, Куш-Юр отправился на лодке порыбачить.
Возвращался поздно вечером, один, греб несильно, думая невеселую думушку. Посреди протоки ему почудился какой-то шорох в прибрежных тальниковых зарослях. «Уж не утка ли?!» — Он пожалел, что не захватил ружья. В тот же миг раздался выстрел. Куш-Юра ударило, словно кинули в него горсть мелких камней. Он схватился за ушибленное плечо и оторопело крикнул:
— Эй, по человеку стреляешь! Сдурел, что ли?!
В ответ раздался второй выстрел, и крупной дробью ударило ему в грудь. Куш-Юр пригнулся, лихорадочно ощупал себя: малица не пробита.
Сердце его зашлось, зубы противно лязгали, и весь он покрылся липкой испариной. Не шальные выстрелы, в него метили!.
Куш-Юр замер, вжимаясь в лодку: пусть бандит подумает, что он ранен или убит. Знал, гад, где подкараулить — на самой середине протоки. Плыть дальше сейчас все одно что подставлять себя под выстрел, как мишень.
Его передернуло от ощущения полной беззащитности. С ним нет даже охотничьего ножа. А бандит может безбоязненно подойти, думая, что он мертв или ранен, прикончить его. Кажется, всплеснуло возле зарослей… Рывком выпрямившись, Куш-Юр рванул лодку вперед, и тут же о борт ее стукнули дробинки.
«Промахнулся! Пока перезарядит дробовик, дважды загребусь!» — пронеслось у него в мозгу, и он резко оттолкнулся веслами. Успел сделать не два, а четыре гребка, когда грохнул еще один выстрел. Но дробинки не достигли лодки — стрелявший или промахнулся в густевших сумерках, или лодка отплыла уже далеко.
Куш-Юр приободрился, но, пока не выехал из протоки, все пугливо озирался и вслушивался в шорохи.
И в открытой реке, и даже на берегу, в Мужах, его не покидала тревога. Кто знает, может, и за прибрежными амбарами, за стайками да банями таится сообщник стрелявшего?
Давно не был он под пулями и больше года как не испытывал никаких страхов — оттого и оружия не носил. Нервно дрожали руки, от внезапной слабости подкашивались ноги. Хорошо бы посидеть, передохнуть, но пустынный берег неприятен. Хотелось кинуть улов и поспешить домой, за оружием. Но подумалось, что к кривотолкам о нем прибавятся еще и насмешки над его рыбацкой неумелостью и незадачливостью: рыбак улова в лодке не оставляет…
Дома Куш-Юр достал наган, зарядил его. И отправился в Нардом в надежде застать там Вечку или кого-нибудь из комсомольцев, чтоб вместе с ними отправиться ловить стрелявшего.