Живун

Истомин Иван Григорьевич

В томительном безделье проходили дни за днями. Обидно: столько светлого времени, а заняться нечем, да и не хочется.

Несколько дней возились, конопатя да просмаливая каюк и другие лодки. И снова впали в безделье.

И со двора не отлучиться, на лодке не уплывешь — вокруг острова еще лед.

Ничего не оставалось, как сидеть на солнышке да любоваться весной. Коротая время, вспоминали всякие истории да случаи из жизни. За весь год, наверное, не было столько рассказано, сколько в эти дни. «Вторым пленом» называл Гриш эти

дни томительного ожидания. Про первый плен Варов-Гриша вотся-гортцы уже знали. Он живописно рассказал всем про свой побег из лагеря военнопленных.

Как обрадовались люди, заслышав в воздухе знакомое, долгожданное: «Клун! Клун!.. Га-га-га!.. Свию! Свию!.. Прилетели! Здравствуйте!» Лебеди, гуси, утки, чайки носились стаями, парами, в одиночку. И воздух звенел от их веселых криков.

Почти одновременно растаяла протока, разлилась. И на Хашгорт-Егане засверкали широкие забереги.

Не выдержали Гриш с Элем, спустили на воду свои калданки и попробовали счастья на первой весенней охоте.

Елення собралась отметить свое тридцатилетие. Как по заказу, тронулся лед на Хашгорт-Егане — нехотя, с частыми остановками, а все же сдвинулся.

— Ради моих именин, — шутила Елення, — добрая примета. К завтрему река, чай, очистится. Попразднуем — и можно собираться в путь-дороженьку.

Мужчины с утра отправились на охоту — запасти свежего мяса на дорогу, да и на первую пору жизни в Мужах. Гриш еще надеялся поискать и насбирать для Еленниных именин яйца уток-острохвосток — они рано кладутся.

К полдню вода неожиданно круто вышла из берегов и подступила к избам, залила двор. Ребятишки раскричались от радости, лодочки пускают. Вода прибывала быстро. Миг — и заплескалась у порога.

Дети позвали матерей. Те выглянули и обмерли… Это же беда из бед, наводнение! Кинулись на двор, вещички да игрушки подобрать, а двора нет — вода и вода кругом словно на просторах Оби. Схватили ребятишек — и в избы.

Бедствие нарастало. Вода сочилась через порог. Вскоре залила пол.

Детей усадили на постели. Но вода полилась и через низкие окна. Перетащили ребятишек на печь — последнее убежище. А как вода еще прибудет?!

Дети выли. Женщины голосили. Они метались по колено в студеной воде, хватая кто постель, кто одежду, и засовывали к ребятишкам же, на печь.

Вспомнили про запасы съестного, хранившиеся в сарае и погребе. К ним не добраться. Пропадет все, погибнет…

И мужья не едут. Поди, и не застанут семьи в живых…

В слезах и сумятице провели полдня. Наконец подъехали мужчины. Распахнув дверь, Гриш прямо из лодки шагнул в дом.

— Живы?! — тревожно выдохнул он. — А ну, в лодку все! Мигом-махом!

Пока грузились в лодки, вода внезапно пошла на убыль.

— Прорвало, видать, затор, — облегченно вздохнул Гриш. — Чтоб ему не бывать!..

Вода сошла так же быстро, как и подступила. Наводнение хоть и недолгое, причинило много бед: испортились запасы рыбы, дичи,

остаток зерна, других продуктов. Подмокли вещи, а что хранилось на дворе — пустые ящики и бочонки из-под рыбы, доски, дрова — разнесло куда попало.

Допоздна возились вотся-гортцы и все равно порядка не навели. Нанервничались, устали… Так встретили Еленнины именины…

Наводнение надолго испортило всем настроение.

2

Как-то утром неожиданно пожаловал в Вотся-Горт на небольшой лодке Ма-Муувем, на сей раз с молодой женой Туней. Вотся-гортцы удивились: подъем рыбы на нерест не начался, да и не скоро начнется, рыбаки по-настоящему еще не промышляли, разжиться старшине пока нечем. Зачем пожаловал?

— Принесла нечистая! Видно, решил все же стребовать долг, — предположил Гриш, завидя в окно нежеланных гостей.

— Не иначе, — Эль тоже огорчился. — Успел захватить нас, дьявол!

Все же встретили Ма-Муувема с Туней по всем правилам гостеприимства, как желанных и давно ожидаемых.

— Вуся, вуся! Проходите! Давно не виделись!

— Давно, — здороваясь с каждым за руку, улыбался Ма-Муувем. Он был в новой суконной парке ярко-желтого цвета.

Торопливо помолившись на образа, Ма-Муувем сел на сундук.

Туня, румяная, пухлогубая, в суконной ягушке, расшитой узорами, в цветастом платке, примостилась на лавочке у самого входа.

Пошли расспросы о здоровье, о житье-бытье, о новостях.

Гриш пригласил гостей поесть с дороги. На столе шумел самовар, вотся-гортцы только-только отзавтракали. Гости охотно уселись чаевать: макали ломтики ржаного хлеба в рыбью варку и запивали чаем с молоком, которое подливали в чашки деревянными ложками, черпая прямо из крынки.

— А неплохо живете: и хлеб, и чай с сахарином… — похвалил Ма-Муувем.

— Живем потихоньку-полегоньку. В Мужах брали… Жизнь там идет на лад. — Гриш старался выглядеть спокойным.

— Так-так, — повторял старшина и наливал третью чашку. — Значит, хорошо живете, а в прошлом году ой как туго было вам. На моей земле спаслись. Летом тоже Ма-Муувем выручал вас крепко. Винку даже попили в ильин день.

Вотся-гортцы переглянулись: не ошиблись — за долгом явился…

— Винка-винка, — вздохнул Гажа-Эль. — Много ли выпили-то ее? Тьфу! Мараться не стоило.

— Много ли, мало ли, а неплохо попраздновали. Правда? — Ни на кого не глядя, старшина шумно прихлебывал чай. — Соль, мука, табак тоже, поди, пригодились, не так ли.

— Так, конечно, — поддакнул Гриш и подумал: «Начинается. Но тянет шельма, напиться дармового чая хочет и тогда уж возьмет за горло».

А старшина, распарившись, то и дело смахивал со лба пот, продолжал елейным голосом:

— Добро вам сделал большое. Да-а… Может, еще пригожусь.

Сенька Германец примостился, как всегда, на сундуке. Слушал, слушал да вдруг прошепелявил: