Живун
Шрифт:
Гриш ответил Мишке сухо и жестко:
— Верно, не по пути тебе стало с нами. Сподличал ты, Михаил, перед Сеней, перед Сандрой да и перед Парассей. И перед всеми нами. Мы тебя в парму брали с открытым сердцем, девушку какую просватали… Ни один из нас не без скверноты… да каждый держал себя… Ты все подорвал… Лихом поминать не станем, но и добром тоже… Эх, мать родная! Езжай!.. — с горечью заключил он.
Элю стало жаль Гриша — не за себя ведь одного убивается. Положил ему руку на плечо, сказал:
— Правильные твои слова. Да
— То-то и жаль, распадается наша парма, — впервые признал вслух Гриш. — Видно, придется согласиться с Куш-Юром… — И рассказал о предложении председателя возглавить Госрыбу, а потом встал и вышел из избы, чтобы не видели его огорчения.
5
До отъезда Мишка еще несколько раз ходил в тайгу, возвращался поздно, когда уже спали. Что он делал в лесу — над этим голову не ломали. Мало ли… может, тоска его гложет, совесть заедает…
Выехал Мишка из Вотся-Горта в пасхальный день — солнечный, тихий, теплый. Сандра лежала в розвальнях, на ворохе сена. Она кашляла, прикрывая рот рукавом малицы. Болезнь никого не красит, а ее особенно скрутила. Сандрины глаза, всегда живые, искристые, теперь запали, потухли, щеки ввалились, нос заострился. И только лихорадочный румянец на скулах оживлял лицо.
Сандра вяло и как-то равнодушно прощалась с провожающими. А провожали ее все от мала до велика, кроме Гадди-Парасси. Та боялась заголосить при расставании с Мишкой. Сандра попросила Еленню поднести к ней Федюньку. Приняв мальчика, она немного оживилась. Нашептала ему ласковых слов, покрыла его личико поцелуями. Но скоро устала, отдала мальчика, откинулась на сено, прикрыла глаза. Слезы упругими горошинками выкатились из-под ресниц, потекли по щекам. Было жутко глядеть на нее, больную, беззащитную, покорную, готовую ко всему, даже к самому худшему.
Мишку тоже было не узнать: приободрился, повеселел. С усмешкой на губах, ни с кем не разговаривая, он обходил розвальни, вроде деловито осматривал — ладно ли увязано. Можно бы трогаться, но он не спешил. Отчего? Уж, конечно, не оттого, что жаль было расставаться с Вотся-Гортом… В такую минуту и у птенца, рвущегося из-под надоевшей родительской опеки, наверно, все же сжимается сердце. А Мишка ничего такого не испытывал, не огорчался, что уходит от товарищей. Скорее всего, медлительность его была похвальбой — вот, мол, какой я: захотел — и еду, а вы тут прозябайте…
Но Елення и Марья рассудили по-своему — не трогается в путь из-за того, что ожидает Парассю…
И действительно,
— Не забудь, Михаил, сказать Куш-Юру, что я согласен быть во главе Госрыбы. Слышишь? — еще раз напомнил Гриш.
— Слышу, — не оборачиваясь, ответил Мишка.
— Погуляй, попей в радоницу за меня, — крикнул вдогонку Гажа-Эль. — Все только не вылакай, к нашему приезду оставь, якуня-макуня.
— Постара-аюсь! — обернувшись, ответил Мишка и лихо сорвался с места.
Со своего крыльца одна только Гаддя-Парасся махала ему вслед рукой, утирая нос и глаза, нисколько не боясь ни новых пересудов, ни Сенькиного гнева.
На нее старались не глядеть. Провожающие сбились в кружок и разговаривали, не желая расходиться.
— Несчастная Сандра, — вздохнула Елення. — Нехороший оказался Мишка. Караванщик и есть.
— Нашей вины больше — сосватали их, — добавил Гриш. — Будь нам нескладно-неладно…
— За Куш-Юром-то, поди, лучше ей было бы, — поддакнул Гажа-Эль. — Да и Парасся оказалась… якуня-макуня, — запнулся он, глянув на Сеньку.
Тот сделал вид, что ничего не слыхал. Но когда все направились к дому, он тоже повернул к соседям.
Глава двадцать первая
Последние дни
1
Медленно оживала природа. Неторопливо текли дни в ожидании отъезда.
Раньше середины июня не уехать. Все это знали и все же пристально, с надеждой следили за ходом весны: авось смилуется, поспешит… Ведь за месяц с лишним, пока вскроются реки, изождешься.
Но весна не спешила. Медленно убывали ночи. Еще много раз заходило солнце, пока стаял последний снег. Лишь в глубоких ложбинках да кое-где в тени остались белеть его жалкие лохмотья.
Но однажды, когда солнце зашло лишь совсем ненадолго и ночь почти слилась с днем, все пробудились от страшного грохота и хруста. Слышался он со стороны Большой Оби.
Утром на реке, скрежеща, грохоча, взламываясь, дыбясь, двигались стремительно, сплошной лавиной, как потревоженное стадо оленей, потемневшие льдины.
Не стало снегирей. Улетели дальше, на север, извещать, что весна идет…
Но вотся-гортцы не обманывались: не скоро поездка. Еще Хашгорт-Еган не скинул зимнюю одежду. Лед и здесь посинел, одряб, но вроде река раздумывает, чего-то выжидает: течение здесь слабее, чем на Оби, и пока не очистится Еган — не отплыть.