Живодерня
Шрифт:
Глядя на манекен, он вдруг понял, что это искалеченное пластиковое тело является единственным объектом в округе, не вызывающим в нем отвращения и ожесточения. Жертва людей, сейчас манекен был, пожалуй, наибольшим воплощением беззащитной искренности в этом гнусном мире лжи и жестокости. В этом плане что-то даже роднило их.
В глубине его израненной души зашевелилось и начало расти ощущение какой-то непонятной ему близости, чуть ли не родственности, словно какая-то мощная неудержимая сила влекла его к манекену. Поначалу это вызвало в нем смятение, странное противоречивое чувство, но вскоре он уже не
Он не мог объяснить, что же так сильно влекло его к манекену: чувство ли жалости или роднящего одиночества, но это было безумящее, еще незнакомое ему влечение, намного сильнее просто похоти, которое захватило его, накрыло жаркой волной. Он спустил штаны и достал свой эрегированный член. Грязный манекен не вызывал у него омерзения, наоборот, ему хотелось обладать им, соприкасаться с ним, орошать его своими физиологическими выделениями.
Он слился с манекеном и принялся двигаться в языческом танце Эроса, презрев боль, раздирая член до крови и пачкаясь в грязи. Ему было плевать на то, что его могли застать за этим занятием люди. Впрочем, откуда им было взяться на этом богом забытом шоссе?
Словно в магическом трансе он бился судорогой экстаза, целуя залитое краской лицо и размазывая коричневую жижу по пластмассовому телу. Когда его накрыло цунами оргазма, больше не существовало уродливого мира с вязкой блевотиной рутины и разлагающего одиночества, и как будто новая вселенная родилась где-то внизу живота, во всем его теле, и рассыпалась мириадами звезд. Манекен уже не был манекеном, что-то живое, одушевленное билось и мерцало в нем, словно в полое тело засунули человеческое сердце.
Он кончил и затих. Манекен лежал под ним, раскинув ноги и единственную руку. Неподалеку все так же горбились кучи мусора, а в небе плыли дирижабли облаков. Но теперь он уже не был так одинок; на смену испепеляющему чувству одиночества пришло давно позабытое ощущение тихого умиротворенного счастья.
Он пролежал так минут десять, вслушиваясь в тишину, слыша лишь частые удары своего сердца. Потом он поднялся, вытер член от крови и спермы носовым платком и, взяв манекен подмышку, вышел на шоссе. Позади него остался один лишь только мусор и несколько секунд волнующего настоящего, наполненного, как ему казалось, подлинным блаженством.
Он принес манекен домой, отмыл его и очистил от краски. В шкафу нашлось немного женской одежды, оставшейся от бывшей жены. Он нарядил манекен в нее и уложил его (или ее?) на кровать. Поначалу он хотел приделать ему что-то вместо руки, но потом плюнул на эту затею: манекен ему нравился и таким, каким он его нашел. Может быть, даже больше нравился.
Так он стал жить с манекеном.
По вечерам он возвращался с работы, ел лапшу быстрого приготовления, потом пил, и, уже изрядно набравшись, ложился на кровать рядом с манекеном и принимался ласкать его. Он расширил дырку между его ног и обделал ее латексом – так, что получилось подобие влагалища. Он мог заниматься сексом с манекеном часами, он поклялся
Это были дни земного рая, когда бесконечное чувство одиночества, постоянно преследовавшее его до этого, наконец оставило душу и разум, словно прошла долгая тяжелая болезнь.
Окружающего мира для него теперь не существовало, были лишь он и манекен. В минуты своего сумасшествия ему все чаще казалось, что манекен живой и вот-вот заговорит с ним. Он даже придумал ему имя – Марго.
Впрочем, вопреки ожиданиям манекен упорно не оживал и не заводил с ним разговоров. И это сводило его с ума.
Иногда ему хотелось выговориться, и он лил слезы над манекеном. Слезы падали пластмассовой кукле на лицо и застывали хрупкими каплями, а она смотрела в потолок, и казалось, что плачет сам манекен. Потом истерика проходила, и становилось ясно, что манекен, как и прежде, безучастен ко всему, манекен был всего лишь неодушевленным куском пластика.
И тогда он шел на кухню и долго пил, напивался до беспамятства и тупо с остервенелостью животного трахал манекен.
Безумие захлестывало его неудержимой всепоглощающей волной и длилось часами, которые перетекали в дни, а те, в свою очередь, в недели.
И постепенно чувство, столь внезапно охватившее его тогда на пустынном шоссе, стало покидать его. А одиночество, которое он так упорно выжигал водкой и от которого его на время избавил манекен, снова стало наполнять его.
Нет, на это, конечно, ушло время – одиночество кралось тихо, как вор, прячась в темных углах его дома, пока не застигало свою жертву врасплох. И вместе с тем, как оно росло, притуплялись его чувства к Марго. Пока однажды их не стало совсем. И тогда манекен стал просто большой пластмассовой игрушкой.
Он приходил домой и видел его лежащим на не заправленной кровати, но манекен больше не вызывал у него желания, теперь он вообще не испытывал никаких эмоций по отношению к манекену. Манекен был мертвым – мертвым от головы до пят.
Теперь его бесило молчание манекена. Скажи же, скажи же что-нибудь, мысленно умолял он манекен. Возможно, это было его последней надеждой. Но манекен все равно по-прежнему безмолвствовал.
И однажды он не сдержался. Одиночество и безумие захватили его целиком. Он взял бейсбольную биту и принялся крушить манекен; он бил изо всех сил – так, чтобы нанести наибольшие повреждения. Он бил так, чтобы заглушить свою боль.
Когда он закончил, от манекена остались только клочья помятого пластика.
Возможности
На табло электронных часов лениво мерцали угловатые зеленые цифры: 08:30. С кухни доносилась приглушенная музыка, кажется, "Миллион алых роз" Пугачевой - где только они раскопали эту песню? Борис потянулся и откинул одеяло - надо было вставать, как-никак сегодня в десять вручение дипломов.
Одевшись, он прошествовал в туалет, а затем в ванную. Дверь на кухню была приоткрыта - там с видом средневекового алхимика склонился над плитой отец. Обычно в это время он был уже на работе, но сегодня почему-то задержался - интересно почему?