Живодерня

Ручий Алексей Викторович

 Кончаю, смываю и возвращаюсь на кухню. Мою руки в раковине и включаю плиту. Пора поесть по нормальному, что-то уже хочется. Набираю в единственную чистую кастрюлю воды и ставлю на плиту. Синее газовое пламя подрагивает, мелкие капли воды на поверхности кастрюли с легким потрескиванием ползут по эмалированному краю и, собравшись в кучу, медленно испаряются.

 Занавески слегка подрагивают от сквозняка. Шипит, испаряясь, вода на плите. По телевизору показывают рекламу.

 Телевизор предлагает покупать, приобретать и потреблять, телевизор дает шанс, телевизор создает и

показывает мир. Телевизор-бог, телевизор-чудо, телевизор-шкатулка с возможностями. Возможностями, которых у меня нет там, в реальном мире.

 Вообще, на самом деле, есть у меня несколько идей по поводу того, как реально изменить телевидение:

1. Ну, во-первых, людям, как ни крути, нравится смотреть на насилие, разрушение и тому подобное – поэтому-то фильмы-катастрофы, да и просто выпуски новостей, всегда вызывают повышенный интерес со стороны зрителей. Именно поэтому необходимо создать канал, на котором будут транслировать исключительно насилие и разрушение; и даже если в мире ничего такого происходить не будет, нужно будет все равно придумывать и показывать кровь и смерть. Кровь и смерть – это круто, люди от этого балдеют. Если это чужие кровь и смерть, конечно.

2. Во-вторых, на всяких там спортивных соревнованиях, например, я бы играл гимны всех участвующих стран одновременно, чтобы получалась такая чудовищная какофония, которая бы символизировала вечный мир и единение. Какофония, от которой у зрителей бы полопались барабанные перепонки.

3. И, в-третьих, я бы вообще не стал показывать передачи и фильмы про любовь, добро и все такое – Ромео и Джульетта типа и тому подобное, - все равно это никому по большему счету не нужно. Людей-то интересуют не чувства, а то, кто с кем спит и прочие интимные подробности. И на добро всякое им плевать. Больше секса, больше похоти – и никакой любви.

 В общем-то, я просто хочу сделать телевидение эффективней. Кого интересует красота и гуманизм? Правильно – никого. Людям нужно шоу и шоу кровавое – поэтому все с удовольствием смотрят репортажи с полей сражений очередной войны. Войны, которая преследует, конечно же, гуманистические цели – войны, которая удовлетворяет человеческую страсть к чужой боли и отчаянию.

 Нет, я не хочу сказать, что нужно затопить телевизионные экраны кровью, просто надо показывать ее более осмысленно, что ли. Говоря, типа, смотрите: это же круто, вам это нравится, ну не врите себе, ведь нравится же, а? Кому не нравится?

 А раз нравится всем – вот и смотрите себе на здоровье. Смотрите снова и снова, освобождайте свой первобытный страх, утоляйте свою древнюю жажду. Смотрите на чужую боль и чужое горе. Смотрите и оправдывайте зло, творящееся в мире: воровство, коррупцию, все эти политические игры, псевдодемократию, тотальное вранье и насилие, безработицу, вонючую социальную систему, бессмысленные реформы.

 Это лучше дешевых голливудских пугалок. Это то, что живет в нас. Это самое крутое реалити-шоу, которое творится на телевизионном экране под названием

мир. Да, вот так бы я изменил телевидение.

 В это время вода в кастрюле начинает кипеть. Белая пена поднимается из-под крышки. Я беру пачку макарон – наконец-то социальная дура купила не гречку – и высыпаю ее содержимое в кастрюлю. Реклама кончилась, и теперь играет группа Корн.

 День в самом разгаре, весь город и весь мир в движении. Но только не я. И я не парюсь.

 Я на своей волне; я тоже двигаюсь, но по своей оси и со своей, удобной для меня, скоростью. Мне так проще, да и по-другому я все равно не смогу. Я просто смотрю телевизор и готовлю жратву.

 А потом сажусь есть. И снова смотрю телевизор. Солнце бросает тусклый отблеск на экран. Солнце скользит по занавескам. Я доедаю макароны и понимаю, что хочу спать. Бросаю тарелку в раковину и еду в комнату. Ложусь, не раздеваясь, и сон настигает меня моментально.

 Сны подобны телевидению. Густая патока сна обволакивает тебя, втягивает, начинает показывать свои программы. Плавно движутся неясные образы, вспыхивают мимолетные сюжеты, появляются их герои. Кажется, что ты участник какого-то шоу, непонятного и при этом колоссального по масштабам. Здесь нет ведущего, есть только зрители. Молчаливые, но причастные. Во сне каждый может стать чем-то большим, чем является. Как и на телевидении.

 Я просыпаюсь около семи часов вечера. Комнату окутывает легкая неплотная тень, солнечный свет за окнами потускнел, словно заляпанный руками кусок металла. Время моей охоты близится.

 Слезаю с кровати, сажусь в свою коляску и направляюсь к шкафу. Достаю винтовку, нежно глажу ее холодную поверхность. Ну, что, красавица, споем сегодня нашу любимую песню?

 Я еду на кухню. По телевизору показывают вечернее ток-шоу, сборище серого сброда, глупое и бесполезное. Я подъезжаю к окну и отворяю боковую створку.

 Вечерний ветер врывается в кухню, шевеля занавески, словно огромные листья сказочных деревьев или паруса невидимой каравеллы. Тени глубокими морщинами легли на кожу улицы. Толпа оживленно ползет в разные стороны, глупая-глупая гусеница-толпа, глупая как любое вечернее ток-шоу.

 Я осторожно высовываю ствол винтовки в окно – так, чтобы с улицы его было незаметно. Я чувствую, как слегка подрагивает в моих руках оружие, влекомое земным притяжением. Чувствую, как с нарастающим напряжением колотится мое сердце. Колотится в предвкушении лучшего шоу в моей жизни. Я выстрелю в телевизор мира. Стану его героем, незаметным, но от того не менее сильным и властным.

 Я поглаживаю приклад, пальцы тянутся к спусковому крючку. Всему свое время, всему свое время, мои дорогие! Я приближаю глаз к оптическому прицелу.

 О, как это круто видеть мир сквозь оптический прицел винтовки. Словно на экране телевизора, только телевизора куда более живого, движущегося, пульсирующего. Я вижу толпу почти в упор, ее колыхание, похожее на колыхание желе или медузы на поверхности океана (а ведь я видел все это лишь по телевизору…); пальцы потеют, пальцы только ждут сигнала мозга.