Жесть
Шрифт:
Она тоже побежала. Он догнал и наподдал ей — так, что она споткнулась и упала на четвереньки. Он ждал, воинственно наклонив голову. Она схватила первое, что попало под руку (полено! как кстати!) — и швырнула в сбрендившее животное. Не попала, увы… Стальной прут не сохранила, дура, — как бы сейчас пригодился…
И все-таки козел дал Марине несколько секунд форы, позволив ей встать и побежать дальше — а может, просто готовил себе плацдарм для нового разбега? — так или иначе, она поняла, что дела плохи. С дороги надо уходить. Куда? Да куда угодно!
Она свернула в первую попавшуюся калитку,
Козел уже не блеял, а трубил.
Она метнулась вбок, ища калитку — не нашла, снова уперлась в забор, на этот раз в виде сетки, натянутой между столбами. Полезла через него. Сломала каблук об столб, прокляв всё и вся. Сетка просела и позволила Марине перевалиться на ту сторону…
Она упала на куст одичавшей малины, оцарапав вдобавок руки и лицо. Рукава куртки были разодраны. Болел копчик. Таков был итог жестокой схватки.
До чего же глупо.
Козел сзади бесновался, хрипел и бил рогами в сетку.
Ей хотелось смеяться. Однако она заплакала…
…Со скрипом отворилась дверь сарая. В полосе света возник дюжий мужик — в тельняшке и с топором в руке.
Пошел к Марине. Его заметно мотало.
Она напряглась, спешно продумывая варианты своих действий: все-таки топор…
— Чего шумите? — неприветливо бросил мужик.
Марина не ответила. Поскорее выбралась из малинника — на четвереньках.
— А ну, спокойно! Не рыпайся, топором забью.
— Я не рыпаюсь, — сказала Марина, тяжело дыша.
Она встала на колени. Абориген, нависавший над ней, был небрит и определенно нетрезв. И здоров, ох, здоров… От таких экземпляров многие бабы просто млеют.
— Чего ж ты здесь скачешь впотьмах, матрешка? В дом пошли.
Он сграбастал Марину за куртку и поволок к сараю. Оттуда вывалилась женщина — неопрятная, тоже нетрезвая, однако ж не успевшая еще пропить молодость и сексапильность.
— Чего там, Эдик вернулся?
— Ага. Вон твой Эдик — рога точит, зверюга. И бабу к нам привел…
Он втолкнул Марину внутрь.
…И ничего страшного. Люди как люди. Не интеллектуалы, конечно, не посетители светских раутов и клубных вечеринок, не голубая кровь и белая кость, а тот самый народ, что населяет одну шестую часть суши… И почему, собственно, бездомные? В настоящее время их дом — вот это. Выживают, как могут. Не колесят по дачным угодьям на «моцылях», выискивая очередную жертву, не отнимают чужие машины, избавляясь темными вечерами от трупов, — уже за это их можно уважать. Выпивают? Ну, так самое время, конец очередного дня…
В этом сарае и жили, и работали. Топчан, стол, нехитрая мебель — сгруппировались на одной половине, а вполне оборудованная мастерская — на другой. На подпорках из поленьев стоял скелет автомобиля, которым явно занимались: ремонтировали, вероятно. Были разбросаны крылья, дверцы, еще какое-то железо. На промасленной тряпке были разложены детали двигателя. На верстаке — аккуратно разложены инструменты. Имелось даже сварочное оборудование: трансформатор,
Мужика звали Лютик. Что это означало, Марина не интересовалась. Лютик и Лютик. Вряд ли, название цветочка, скорее, краткий психологический портрет… в том смысле, что «лютый, но совсем ручной»… Мастер на все руки («Механер», — скромно сказал он о себе). Более всего Марину поразило присутствие в сарае электричества: вовсю жарил обогреватель — мощный калорифер со снятым кожухом. На раскаленные спирали, намотанные на керамические изоляторы, даже смотреть было боязно, не то что приближаться. Маринино восхищение Лютик принял, как должное: «А, фигня… воткнулся на просеке. Там линию демонтировать не будут…» Под потолком болталась лампочка, но она не горела («Сдохла, — прокомментировал мужик. — Ничё, привезут».) Свет давала керосиновая лампа на столе… и правильно, так уютнее.
Женщину звали Зойка. Ничего примечательного в ней, кроме нарождавшейся хронической синюшности, не было. Пепельно-черные волосы и смуглая кожа говорили о том, что родом она, скорее всего, с южных широт.
Оказалось, Марина поспела как раз к ужину.
— Угощайся, матрешка, — разрешил хозяин, развалясь по-барски на стуле.
— Колбаса… — сказала она, сглотнув слюну. — Хлебушек…
Холод уползал из тела, сменяясь другим сильным чувством — голодом.
— Колбаса-то? Ну да… тоже привозят… добры молодцы.
— У, ты, зайчишка какая, — умилилась Зойка, глядя, как Марина уминает бутерброд.
— Ты поди с Эдиком разберись! — толкнул Лютик свою подругу. — Чего орет? — он неопределенно показал на дверь и смачно хохотнул. — Р-рогатый!
— Подожди, она ж продрогла вся. Ты…это… давай, примем что ли, — от души предложила Зойка Марине. — Прими, согреешься.
Лютик нахмурился.
— Я сказал — иди. Друг твой там с ума сходит.
Женщина протянула Марине полстакана мутной желтоватой жидкости. Жидкость хранилась в трехлитровой банке, и там она казалась не желтоватой, а зеленоватой. Особенности стекла, вероятно… игры света… преломление лучей… Марина с ужасом смотрела на стакан. Это — пить?
— И ты прими, — распорядилась Зойка, разливая самогон еще на два стакана, Лютику и себе. — И я приму… Ну? Со свиданьицем.
Лютик и Зойка чокнулись и выпили. Так легко это у них вышло, что Марина тоже решилась.
Залпом, подумала она. Иначе не выдержу, соскочу. Залпом…
И это был нокаут!
Мир помутнел. Вдруг стало нечем дышать. Глаза наполнились слезами. Марина вскочила, опрокинув стул, сделала несколько беспорядочных шажков — к столу, к двери, — то ли хромая, то ли шатаясь… Лютик подхватил гостью за плечо. В руке ее оказался огрызок репы, а в центр расфокусировавшейся картинки вплыла Зойка:
— Погрызи, погрызи!.. Конечно, не в то горло с непривычки… Ничего — сейчас впитается. Отпустит…
Марина жадно куснула.
— Я и говорю, — торжествующе грянул Лютик. — Косорыловка! Черти, траванут нас когда-нибудь.
И правда, отпустило. Марина, сделав еще пару шагов, привалилась к кухонному стеллажу, разглядывая зажатый в кулаке турнепс (откуда взялся? а репа где?). Овощ подозрительно напоминал фаллос. Она хихикнула.
— Чего хромаешь-то? — добродушно спросила Зойка. — Больная?