Жернова истории-2
Шрифт:
— Что же, все это можно провести через Совнарком и без утверждения в СТО, у Каменева, — заметил Сталин, а Феликс Эдмундович понимающе кивнул. — Тут даже Сокольников артачиться не будет, если мы денежки не выпрашиваем, а напротив, придерживаем. Вот товарные фонды наскрести будет тяжело!
— Да хоть что-то наскребем — и то хлеб! — невольно скаламбурил Дзержинский, вызвав с некоторым запозданием улыбку у председателя Совнаркома. Но он тут же посерьезнел, снова вперившись в собеседника тяжелым взглядом:
— Не пойму я тебя — ты что, как кисейная барышня, нос от продажи водки
— Ты пойми, — Феликс Эдмундович начал волноваться, — тут не в сантиментах дело. Не уверен я, что пьяный бюджет нам к выгоде будет. Даже если чисто по деньгам считать, то за продажей водки пойдут прогулы, падение производительности, рост заболеваемости, хулиганство, преступления по пьянке. А ведь это все расходы, это все вычеты из того же бюджета! Я ведь водку не отвергаю, — поспешил он опередить возражения своего собеседника, — иначе ведь все равно самогон хлестать будут, значит, деньги мимо нашей кассы. Но и заливать народ водкой — пей, не хочу! — такая политика нам может боком выйти. Потому в тезисах есть список мер по ограничению торговли спиртным, чтобы избежать самых неприятных последствий. И, конечно, долго и упорно придется бороться за культуру быта, чтобы постепенно изгонять водку из обихода. Быстро-то не выйдет, хотя и хотелось бы…
— Что же ты думаешь, мы народ споить хотим? — недовольно буркнул Сталин. — Ладно, с разгульным пьянством и в самом деле надо что-то делать. Подумаем, прикинем… И с самогонщиками ужесточим борьбу — они ведь не только продукты на сивуху переводят, они еще и бюджет нам подрывать будут. Так, с этим разберемся, — и лидер партийного большинства резко перевел беседу на более важную тему:
— Теперь по основному содержанию твоих тезисов. С чего бы ты так напираешь на производственные кооперативы крестьян — ТОЗы там всякие, артели, коммуны? Вон, Николай Иванович убеждает нас, что главное — обеспечить кооперацию в обращении, и через это втянуть крестьянский оборот под контроль государственного хозяйства.
— Бухарин дело говорит: если наладить охват кооперацией сбыта и снабжения крестьянских хозяйств, то это даст нам хорошие рычаги контроля над крестьянским рынком, — и тут на лице Дзержинского появился столь знакомый прищур. — Он другого не видит. Без значительного подъема производства на селе нам индустриализацию не потянуть — ни новых рабочих накормить не сможем, ни заводы сырьем снабдить, ни ввоз машин из-за границы оплатить. А мелкий крестьянин такой рост производительности не потянет — вот и весь сказ. Тут еще и политический момент есть…
— Какой же? — немедленно среагировал Сталин.
— Очень похоже, Зиновьев нас недооценкой кулацкой опасности колоть собирается. Что же нам, военный коммунизм вспоминать, и бросать лозунг раскулачивания? Тут я с Бухариным сойдусь — ничего хорошего от этого мы не получим. А коли крестьянин в коллектив пойдет, кулаку деваться некуда. Кого он тогда обдирать будет, ежели односельчане свое хозяйство обобществили и теперь на нас, а не на него работают? Зажиточный крестьянин и в коллективе неплохо заработать сможет,
— Так, — Сталин как-то весь подобрался, — эти тезисы мы ни на Совнаркоме, ни на Политбюро обсуждать не будем. Кое-что я в рабочем порядке доведу — насчет хлебозаготовок и прочего. А остальное… Готовь там у себя конкретную, развернутую программу социалистического преобразования села. И этой программой мы Гришкины вопли о кулацкой опасности заткнем!
— Так уже готовим, — довольно улыбнулся Дзержинский. — Мне тут ряд специалистов посоветовали запрячь (я и посоветовал — Чаянова, Макарова, Кондратьева, Челинцева…). От них, конечно, эсеровско-народническим душком за версту разит…
— И зачем же ты таких к нашему делу привлекаешь? — недовольно буркнул Сталин.
— А я к ним человека послал, который с ними говорить умеет (меня же и послал, ясное дело), — продолжал улыбаться председатель ОГПУ. — Ему там стали дифирамбы крестьянину петь, так он их быстренько построил. Сказал просто: либо вы, знатоки крестьянства, найдете пути, как крестьянина подтолкнуть к добровольному объединению в колхозы. Посчитаете, что для этого нужно, и что мы реально сможем выделить для такого дела. Либо крестьянина в колхозы загонят без вас, и без всякой добровольности. Выбирайте!
Тут и Сталин улыбнулся, но все же заметил:
— А не проще без этих эсеровских недобитков обойтись?
— Боюсь, что не проще, — серьезно ответил Дзержинский. — Наши партийные кадры таких дров наломать могут. А эти все же в деле разбираются. И если у них получится реальный план, как основную часть крестьнства хотя бы лет за десять в крупные хозяйства объединить, то мы-то будем только в выигрыше. Ведь если крестьянина через колено ломать…
— А что, не сломаем? — вставил реплику председатель СНК СССР.
— Сил-то, думаю, хватит, — отозвался его собеседник. — Но ты же сам знаешь по гражданской, крестьянин на чрезвычайные меры свой ответ имеет. Начнут посевы сокращать, пойдут на убой скота. Нам это надо? Нам же город и промышленность кормить.
— Ладно уж, раз получится у них дельный план, не будем к ихэсеровскому нутру придираться. Но только ты этих субчиков под плотным контролем держи — мало ли чего от них ожидать? Все-таки не наши люди, очевидно, — заключил Сталин.
— Еще один вопрос хотел с тобой обсудить, который на бумагу класть не стал, — произнес Феликс Эдмундович.
— Это что же за секретный такой вопрос? — заинтересовался его собеседник.
— Есть донесения, что Зиновьев накануне съезда готовится выкатить против нас вопрос о равентсве и справедливости, который, якобы, сейчас более всего волнует широкие массы.
— Демагог! — презрительно бросил Иосиф Виссарионович.
— Да, демагог, — вздохнул Дзержинский. — Но на удочку этой демагогии он может поймать немало народу, в том числе и левых загибщиков в наших рядах. Поэтому тут надо сделать тот же маневр, что и с кулацкой опасностью: крикам о равенстве и справедливости противопоставить конкретные шаги, что эти самые справедливость и равенство утверждают.