Жернова истории-2
Шрифт:
Тир встретил нас привычными гулкими выстрелами Наганов, кисловатым привкусом сгоревшего пороха в воздухе и вьющимся сизым дымком. Сегодня мы, дождавшись паузы, когда одни стрелки уже закончили, а другие еще не приступили к своим упражнениям, расстреляли по горсточке холостых (быстро перемещаясь по тиру), которые раздобыла Лида, да исполнили серию из трех выстрелов боевыми. Приходилось экономить: берлинский запас подходил к концу, а «дед» (принадлежность которого к конторе Артузова уже практически не вызывала сомнений) с его обещанными патронами
Кутаясь в свое неизменное пальтишко, которое не очень-то спасало от мороза, Лида вышла вместе со мной на улицу. Быстрым шагом мы вышли на бульвары, и по ним направились к Страстной площади. Ветер к ночи почти замер, и снег уже не падал, опуская сверху отдельными редкими снежинками. Лишь время от времени начинала виться поземка, заставляя снежинки искриться в слабом свете уличных фонарей, но быстро стихала. Свежий снег скрипел под ногами, выводя завораживающую мелодию в такт ритму наших шагов. Прохожие были довольно редки, и можно было считать, что на бульварах мы одни. Не хотелось разрушать очарование этого зимнего вечера словами, — нам и так хорошо молчалось вдвоем.
Само собой, что я не расстался с Лидой у памятника Пушкину, как бывало когда-то. Мы поднялись к ней в квартиру, и Лида, едва раздевшись в прихожей, тут же бросилась разводить примус, чтобы согреть чай. Отца ее, как обычно, дома еще не было — работа в Исполкоме Коминтерна частенько задерживала Михаила Евграфовича допоздна.
Мы поболтали с Лидой немного о работе — я вкратце рассказал ей о документах, которые запустил наверх, и теперь ожидаю реакции, она же поведала мне о своей работе в секретной части Военпрома.
— Расхлябанность страшная! — жаловалась девушка. — Большинство не имеет никакого понятия об элементарном делопроизводстве. Бумаги пишут как попало, хранят как попало. Где уж тут добиться соблюдения режима секретности!
Как недавняя студентка, Лида заинтересовалась запиской о подготовке кадров, и попросила рассказать поподробнее. Моя идея о смягчении классового подхода к подбору контингента обучающихся и об ужесточении проверки знаний при приеме в вузы была встречена ею в штыки:
— Ты что, совсем умом тронулся!? — возмущалась она. — Белоподкладочников хочешь в наши вузы натащить, а рабочую и крестьянскую молодежь — побоку? Так у тебя в специалисты одни контрики пролезать будут! Их и так среди спецов немеряно!
Так, надо срочно ставить на место съехавшие набекрень мозги.
— Не припомнишь ли, дорогая, что говорил любимый тобой Бухарин на VI съезде РКСМ летом прошлого года? Если забыла, так я напомню: «В высших учебных заведениях наши комсомольцы часто назначают профессоров, вычищают студентов, а посмотришь на успеваемость — 80 процентов неуспевающих Самодеятельности много, а действительных знаний не на грош». Это милейший Николай Иванович еще мягко сказал! У нас не учеба получается, а самообман и обман государства! Вместо спецов выпускаем заносчивых недоучек! И при таком положении ты против ужесточения контроля знаний?! Хочешь, чтобы
— Ну знаешь, — взвилась Лида — ты еще меня в классовые враги запиши!
— А зачем? — отзываюсь на ее выкрик. — Зачем мне тебя куда-то записывать? Ты сама себя туда определила. Глотку драть насчет классовой чистоты студентов легко, а как ты грамотных спецов из них сделаешь? Я ведь не гнать из вузов рабочую молодежь предлагаю, а тщательно отбирать из них самых подготовленных, да еще и довузовскую подготовку на рабфаках усилить. Но вот что можешь предложить ты, кроме взгляда исподлобья, да надутых губ?
Лида с полминуты сидела, не произнося ни слова, и не глядя на меня, затем все же прервала молчание:
— Надо подумать, — протянула моя отчаянная спорщица, переходя на более спокойный тон.
— Это правильно — говорю столь же спокойным тоном. — Подумать всегда полезно.
Новая пауза начала затягиваться, и мне это решительно переставало нравиться. Надо было как-то разруливать ситуацию.
— Знаешь, Лида, — оборачиваюсь к ней и придвигаюсь поближе, — а надутые губы идут тебе не меньше, чем улыбающиеся!
У нее вырывается непроизвольный смешок… И что там дальше происходило с этими надутыми губами, я рассказывать не буду. Вскоре мы просто молча сидели рядом, прижавшись щека к щеке, и впитывая тепло друг друга.
Уже когда мы втроем сидели и пили чай, с вернувшимся с работы Михаилом Евграфовичем, вспомнилось, наконец, и о той проблеме, которую хотелось решить утром.
— Никак не могу связаться с Лазарем Шацкиным, — пожаловался я за разговором. — В ЦК РКСМ его вечно не застать, а ловить на занятиях в Комакадемии никакой возможности нет. С работы совсем не вырваться!
— Ладно, — промолвила Лида, — если он, паче чаяния, объявится, порошу, чтобы он сам телефонировал.
Вскоре, тепло попрощавшись с уютной и гостеприимной квартирой, и еще раз обняв на прощание ее молодую хозяйку, я ушел в морозную ночь. Дома я обнаружил, что Евгения Игнатьевна, вопреки обыкновению, еще не легла спать, а гоняет чаи на кухне.
— Чего так поздно вечеряете? — интересуюсь с порога.
— Да вот, ездила к сестре двоюродной в Ново-Подрезково, умаялась с дороги-то, и захотелось чайком взбодриться, — ответила старушка.
Да, по нынешним временам — не ближний конец, особенно для пожилого человека.
— Хорошо, добрые люди подсказали, — продолжала вдова часовых дел мастера, — что нынче от нас на Виндавский вокзал проще всего автобусом добираться. Оно и дешевле выходит, чем на трамвае-то.
— Где ж тут у нас автобус ходит? — это и для меня новость. — Не замечал вроде.
— Не то чтобы у нас, — поясняет Игнатьевна, — а тут, неподалеку. Пустили автобус, новый, большущий такой, аж от Девичьего Поля прямо до Виндавского вокзала. Так он мимо нашего дома, считай, в десяти минутах ходьбы остановку имеет.