Жеребята

Шульчева-Джарман Ольга

– Когда?!- несказанно изумился Миоци.- Я не помню такого.

– Ну как же! Помнишь, моя мать брала нас обоих на праздники, пока этого не запретили? И сладких шариков из муки и меда ты тоже не помнишь?

– Помню...
– будто роясь в своей памяти, проговорил Миоци.- Что-то припоминаю. У вас еще полон был передний двор детьми степняков - они все время приходили из соседнего кочевья.

– Ты совсем не помнишь детства!
– воскликнул Игэа и добавил с долей сочувствия: - Да у тебя его ведь и не было... С ранних лет в Белых горах, с суровыми наставниками.

Только ло-Иэ тебя любил, как родного.

– Он нас обоих любил, - возразил Миоци.

– Ну, у меня-то была семья... мама, отец. Во всяком случае, даже когда нам запретили ездить на каникулы домой, я знал, что у меня где-то есть дом. А твоим домом стали горы и шалаш Иэ... Помнишь, как мы сидели рядом на утесе, повторяя гимны, а потом, когда темнело, смотрели на звезды?

– Да, - не сразу ответил великий жрец, и, словно спохватившись, добавил:- Еще я тебе хотел сказать - Огаэ очень...я бы сказал, очень впечатлительный. Он может расплакаться ни с того ни с сего. Думаю, что с возрастом это пройдет. Не высмеивай его за это.

+++

Миоци присел на корточки и внимательно посмотрел в глаза стоящего перед ним Огаэ.

– Я оставляю тебя на попечении своего лучшего друга. Слушайся ли-Игэа во всем. Если ты выучишь хотя бы одну треть трав, которые знает он, то экзамен на писца ты сдашь. Ты понял меня, Огаэ?

– Да, мкэ ли-шо.

Миоци положил ему на плечо свою огромную руку.

– Не грусти. Я надеюсь, мы скоро с тобой увидимся - через пять-семь дней. Ну, Всесветлый да просветит тебя...
– он, благословляя, погладил его по прямым темно-русым волосам.- Не забывай читать гимны Всесветлому, - добавил он и слегка погрозил ему указательным пальцем, - и не реви.

Последнее предупреждение пришлось как нельзя кстати.

Миоци выпрямился и взял поводья из рук раба. Огаэ продолжал стоять, не шелохнувшись, и не сводя взора со своего учителя. Казалось, все силы его маленького тела ушли на то, чтобы не разрыдаться при прощании, и он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже вымолвить слова.

– Ну, что же ты, - негромко, ласково произнес Миоци.
– Какой ты...

Он снова склонился и неожиданно для самого себя поцеловал его в лоб - он никогда не делал этого прежде. Огаэ вдруг чмокнул его в щеку. "Как отца", - подумал Миоци, и ему стало безмерно жаль Огаэ.

– Я скоро приеду, мой мальчик, - сказал он совсем тихо, ему на ухо.
– Я тебя не оставлю.

Аэй и Огаэ

... Огаэ долго смотрел вслед всаднику на вороном коне. Свежий ветер нес аромат далекой степи.

Аэй подошла к нему и взяла его за руку.

– Учитель Миоци уехал, - сказала она.
– Пора ужинать и ложиться спать.

Огаэ высвободил руку.

– Да ты уже совсем большой, - произнесла она удивленно и печально.

– А где мкэ ли-Игэа?
– спросил Огаэ, борясь с комком в горле.

– Он с новыми больными.

– Я хочу к нему.

– Не сегодня.

Огаэ опустил голову, закусил губу и поплелся вслед за Аэй по тропинке среди миндальных деревьев. К вечеру дневная

суета в имении почти улеглась. Рабыни с подойниками, в которых белело густое парное молоко, неспешно шли к кухонной пристройке. Завидев Аэй, они заметно ускоряли шаг. Рабы, разгружавшие воз свежего сена, тоже стали веселее шевелить граблями, когда хозяйка зорко посмотрела в их сторону. Проходя, она то и дело задавала быстрые, краткие вопросы - все ли белье сегодня выполоскано, поставлена ли уже квашня на завтра, починены ли перила на восточной веранде и выбиты ли ковры из верхней горницы. Веселые и шумные домочадцы Игэа почтительно отвечали ей, она быстро кивала в ответ и шла дальше, окидывая наметанным глазом владелицы большого хозяйства все - от ведер до рыболовных сетей, сушившихся на заднем дворе.

– Что это за жеребенок с тобой, госпожа Аэй?
– спросил кто-то.

– Это ученик ли-Игэа, - ответила она.

– Я - ученик ли-шо-Миоци, - вполголоса произнес Огаэ, но Аэй не услышала его.

– Тебя ли-шо-Миоци привез?
– ласково спросила высокая, похожая на Аэй служанка в просторной длинной рубахе с цветным поясом.

Огаэ кивнул. Она сунула ему горсть засахаренных орешков. Какой-то широкоскулый раб с кучерявой бородой дружески хлопнул Огаэ по плечу:

– Ученик ли-шо-Миоци, говоришь?

– Да, ли-шо-Миоци - мой учитель, - вызывающе громко сказал Огаэ, но Аэй снова сделала вид, что не слышит его слов.

Она подвела его к рукомойнику и, набрав в большой медный таз кувшин воды, помогла ему умыться. Он быстро вытерся свежим, хрустящим от чистоты полотенцем. Аэй улыбнулась и, склонившись к нему, поцеловала его в лоб.

– Жеребенок!
– ласково произнесла она.
– Я хочу тебе кое-то показать.

Она усадила его на циновку рядом с уже растопленным очагом и достала маленькую шкатулку из тайника под одним из многочисленных ковров на стене. Нахмурившийся Огаэ молча сидел на пятках - как на уроке в школе Зэ - плотно сжав колени, положив на них ладони и не шевелясь.

– Посмотри на это - сказала Аэй, слегка кивнув ему. Он и теперь не шелохнулся, и тогда она поднесла к самому его лицу золотой медальон.

– Знаешь, что это?

Огаэ покачал головой.

– Твоя мать подарила мне это, когда ты родился.

Потухшие глаза Огаэ распахнулись и загорелись удивлением.

– Ты родился на мои колени. Я была повитухой твоей матери, Аримны.

Аэй нежно и печально смотрела на него.

– У тебя уже сразу волосы были такие же густые и растрепанные.

Она положила медальон на его ладонь. Он был очень изящной, тонкой работы, и, наверное, стоил немало, но Огаэ не понимал этого. Он подумал о матери, которую не помнил. Она никогда даже не снилась ему - он почти никогда не думал о ней до этого.

– Ты можешь взять его себе, если хочешь.

– Взять себе?
– переспросил мальчик.

– Да, конечно.

– Спасибо, - с этими словами он хотел спрятать медальон за пазуху.

– Нет, - покачала головой Аэй.
– Так ты его потеряешь. Одень его на шею.