Жеребята
Шрифт:
– Беги, мальчик, беги на свободу...- зашумели изможденные голоса, в которых сквозила тень радости.
– Учитель Миоци!
– он схватил его руки, целуя их.- Простите меня!
Миоци ничего ему не ответил, лицо его было усталым, возле глаз залегли тени.
– Всесветлый да не лишит вас своей милости!
– сказал он, возвысив голос, как показалось Огаэ, через силу. Рабы Миоци внесли в подвал кувшины с водой и лепешки, и стали кормить и поить заключенных. Среди страдальцев пронесся шепот:
– Это белогорец Миоци... Служитель Всесветлого из рода карисутэ...
Кто-то выкрикнул:
– Небо да осенит тебя! Весна да коснется тебя!
Неизвестно, услышал ли это Миоци.
– Миоци, - сказал он с развязной усмешкой, опуская положенные слова "ли-шо", - Миоци! Так что делал в том храме этот щенок?
Ли-шо-шутиик выпрямился и будто стал еще выше. На его лице плясали блики от пламени факелов. Он смерил сокуна взглядом, и в его темных зеленых глазах были презрение и гнев.
– С каких это пор младшие жрецы Уурта так разговаривают с ли-шо-шутииками и белогорцами?
– негромко, но весомо спросил он.
Сокун стиснул зубы от ярости.
– Л и - ш о Миоци может ответить мне, что его ученик делал у стены Табунщика?
– Я ответил Уэлишу. Ты можешь спросить его.
– Счастье твое, Миоци, что ли-шо Нилшоцэа еще не вернулся из Фроуэро!
– прошипел сокун.
– Может быть, - с этими словами Миоци отвернулся от него и еще крепче сжал руку Огаэ - так, что от боли у мальчика выступили слезы на глазах.
– Мкэ ли-шо торопится?
– раздался снова голос сокуна.
– Да, - отрывисто бросил Миоци, ускоряя шаг. Огаэ, задыхаясь, едва поспевал за ним.
– Если даже мкэ ли-Уэлиш счел достаточными твои слова о том, что ты сам послал этого щенка молиться в месте смерти его отца, а он тебя не так понял, это не освобождает мальчишку от наказания!
Миоци остановился. Огаэ инстинктивно спрятался за его ноги.
– Я сам накажу его, - на этот раз в голосе Миоци зазвенел металл.
– Прикажи открыть для меня малые ворота - я и так слишком долго здесь задержался.
...Вороной конь нетерпеливо прял ушами. Миоци молча посадил, почти бросил, Огаэ на спину коня и прыгнул в седло сам.
– Простите меня, учитель Миоци, - начал Огаэ.
– Об этом - после, - оборвал его ли-шо-шутиик, пуская коня рысью. Огаэ вцепился в гриву. Его мутило от голода и быстрой езды, но чувствовал себя счастливым. Миоци пришел за ним, чтобы вызволить из рук сокунов! Даже мысль о неминуемом наказании за ослушание не страшила его. Может быть, потому, что учитель Миоци еще никогда не наказывал его за все то время, что Огаэ у него прожил.
...Им открыла Тэлиай и поспешно прижала к себе Огаэ.
– Нет, Тэла, - строго сказал Миоци, снова больно сжимая плечо своего воспитанника, - довольно было нежностей. Идем, Огаэ.
– Мкэ Аирэи! Неужто вы ему и поесть не позволите?!
– взмолилась Тэлиай.
– Поговорили бы с ним завтра, а сейчас пусть бы поел и выспался. Завтра бы и пожурили его...
– Пожурил?
– Миоци повысил голос, и Тэлиай испуганно съёжилась под своей шалью.
– Пожурил? Этого, боюсь, будет мало после всего того, что он натворил.
– Мкэ Аирэи...
– Меня зовут ли-шо-Миоци, Тэлиай, - отрезал жрец Всесветлого.
– И хватит об этом. Ступай к себе. Огаэ, идем.
Они шли через сад - долго, очень долго, как казалось мальчику - пока не достигли того места, где днем обычно проходили занятия с учениками. Миоци тяжело опустился на поваленный бурей ствол дерева. Он поставил Огаэ перед собой и велел:
– Отвечай мне. Что ты делал в Ладье Шу-эна?
Огаэ уже не чувствовал
– Отвечай!
Миоци приподнял его голову за подбородок и в неверном свете появившихся в разрывах туч редких звезд его запавшие глаза показались ученику черными. Огаэ увидел совсем близко бледное, усталое лицо своего наставника и его сердце пронзила острая жалость.
"Он, наверное, очень расстроен и утомлен", - подумал Огаэ.
– Отвечай мне!
– Мкэ ли-шо...
– Огаэ смолк.
Миоци слегка встряхнул его за плечи.
– Продолжай!
– Я... молился... Великому Табунщику, - выдохнул Огаэ.
– Что?!
Миоци резким движением сорвал со своего пояса жесткую веревку. Ее, сплетенную из волокон сердцевины пальмы, дают белогорцам при первом посвящении. Сердце Огаэ сжалось. Он молча снял рубашку и уткнулся лицом в теплую шероховатую кору дерева. Рука у Миоци, наверное, очень тяжелая... Огаэ заранее закусил губу, чтобы не кричать - надо постараться показать Миоци, что он не зря учился у белогорца...
Раздался свист и глухой удар. Затем - еще и еще. Сжавшийся в комок Огаэ не понимал, отчего он не чувствует боли. Он осторожно выглянул из-под своего локтя.
Миоци опустил занесенную руку.
– Оденься и иди к Тэлиай, - сказал он.
– Но в следующий раз я выпорю уже не ствол дерева.
+++
...Огаэ, вымытый и накормленный, уже давно лежал под одеялом в своей комнате, но сон все не шел к нему. Он думал о ли-шо-Миоци, о том, как он изменился за последнее время, с тех пор как у них останавливались эти странные ненастоящие белогорцы. Огаэ не сомневался в том, что они были ненастоящими, но о них с Миоци он больше не разговаривал, с тех пор, как схлопотал подзатыльник. У ли-шо-Миоци очень много дел, он - один из великих жрецов, и от него зависит, какие порядки будут в Тэ-ане. В Иокамме, совете Аэолы, где ли-шо проводит целые дни, обсуждают важные дела - по какой цене продавать хлеб и как договориться с фроуэрцами, чтобы они брали меньшие пошлины с аэольских купцов, а самое главное - чтобы не соединять алтарь Шу-эна Всесветлого с алтарем Уурта. И что нельзя приносить человеческие жертвы, хотя Уурту их иногда приносят. Он слышал, что с Каэрэ чуть было не случилось что-то такое, но ему строго-настрого сейчас запрещено даже упоминать его имя. Раньше он мог поговорить о Каэрэ с мкэн Сашиа, но теперь она живет у воеводы Зарэо, учит вышивать его дочь Раогай. Раогаэ, брат Раогай, говорит, что его сестра терпеть не может Сашиа. Сашиа всегда была печальна, но она очень была добра к нему, Огаэ, и с ней еще можно было поговорить о Великом Табунщике. А Каэрэ сейчас у ли-Игэа, ему там, наверное, хорошо. Ли-Игэа очень добрый, но он какой-то другой, чем ли-шо-Миоци. Во-первых, он говорит очень странно, даже иногда смешно - потому, что он фроуэрец, хотя, конечно, он совсем другой фроуэрец, чем сборщики податей и их воины. Они смуглые, черноволосые, пахнут конским потом и бросают зерна черного ладана в огонь Уурта - и языки пламени тоже становятся черными. Ли-Игэа светловолосый, как ли-шо-Миоци, и от него пахнет каким-то особым, священным горьким запахом благовоний. И он, конечно, не поклоняется Уурту - иначе они не дружили бы с ли-шо-Миоци. Он посвящен Фериану, Великому Пробужденного. В эти дни идет великий праздник Фериана, значит, ли-Игэа в Тэ-ане. Наверняка он зайдет к ним, и ли-шо разрешит Огаэ посидеть рядом с ними, пока они разговаривают. Пусть бы пришел он поскорее, ли-Игэа - тогда учитель Миоци не будет таким печальным и усталым, как в последние дни. Он весь день в Иокамме, а ночами молится Великому Уснувшему, а тот не отвечает.