Женщины
Шрифт:
— Да, мама, я медсестра. И я читала «Долину кукол».
— Брось. Это плохой пример. Тебе нужно как-то снимать напряжение. Это не крепче джина с мартини.
— Спасибо, мама.
— Я положу их в твою сумочку. Поверь, вы с Генри поженитесь и совсем скоро будете ждать ребенка.
Фрэнки вздохнула.
— Помнишь того парня, в которого я влюбилась во Вьетнаме?
— Погибший пилот?
— Да, он…
— Фрэнсис, ради бога, хватит Вьетнама. Прошло уже столько лет. Отпусти. Тот парень ведь не вернется.
Фрэнки закрыла глаза, не в силах
Барб и Этель стояли у постели Фрэнки.
Их задача была проста — извергать непрерывный поток веселья и говорить обо всем, что приходило на ум: о замене смертной казни для Чарлза Мэнсона на пожизненное заключение, об очередном скандале Тейлор и Бёртона, о шумихе вокруг фильма «Глубокая глотка».
Фрэнки больше не могла слушать. Она подняла руку.
Этель замолчала и наклонилась. О чем она говорила секунду назад, Фрэнки не имела ни малейшего понятия.
— Что такое? — спросила Этель.
Фрэнки села и уставилась в стену.
— Я не выйду за него, — сказала она. — Это будет неправильно.
— Дай себе время, — сказала Этель. — Не решай прямо сейчас, после…
— Скажи это. После потери сына.
— Да. — Барб взяла Фрэнки за руку. — После потери ребенка. Не могу даже представить, как тебе больно.
— Рай…
— Он врал тебе, Фрэнк, — резко сказала Этель, хотя в глазах у нее стояли слезы. — Он заставил врать и своих друзей. А может, он врал и им тоже. Я бы не позволила ему даже дерьмо с пола слизывать. Попадись он мне…
— Уж я ему устрою, — сказала Барб. — Найму пару крепких парней.
— Вам пора ехать, — сказала Фрэнки. — Свадьбы не будет, оставаться необязательно. Этель, ты нужна мужу и дочке. Да и ты, Барб. У тебя ведь скоро съезд по гражданским правам. Джесси Джексон на тебя рассчитывает.
— Мы не хотим тебя бросать, — сказала Барб.
— Я в порядке, — соврала Фрэнки.
Она дотронулась до золотого сердца на шее. Все трое понимали, что потребуется много времени, чтобы все стало и правда «в порядке», но как бы ни выглядел этот путь, как бы труден он ни был, ей придется преодолеть его самой. Подруги могут быть рядом, могут помочь подняться, но идти она должна сама.
Они поочередно поцеловали ее в лоб — сначала Этель, потом Барб (ее поцелуй был на секунду дольше).
— Мы позвоним завтра, — сказала Барб.
— И послезавтра, — добавила Этель.
Как только они ушли, Фрэнки с облегчением выдохнула. Она откинулась на подушки, чувствуя усталость. И страх.
Дверь открылась, и Фрэнки вздрогнула.
В палату вошел Генри и закрыл за собой дверь. Измотанный и помятый, как и она сама.
Он сел рядом и взял ее за руку. Она не нашла в себе сил сжать его ладонь в ответ.
Он откинул волосы с ее лба. Фрэнки знала, как ему больно, знала, что ему нужно разделить с ней эту боль, но она больше не могла притворяться.
Она закрыла глаза, ненавидя себя за то, что придется причинить ему новую боль.
— Не отталкивай
Другими словами, забудь. Старый совет для новой раны.
Боже, она бы не смогла скорбеть вместе с ним. Даже сейчас в этом круговороте потерь — в ее собственном теле — она не могла не думать о Рае. Именно его прикосновения были ей нужны.
— Прости. — Его голос дрогнул. — Я должен был приехать раньше.
Она посмотрела на него, и ее накрыло горячей волной отвращения к самой себе.
— Это все равно бы случилось, — отрешенно сказала она.
— Знаю, но…
— Никаких «но», Генри. Я не хочу говорить о ребенке. — Она глубоко вздохнула. — Я хочу поговорить о свадьбе. О нас.
— О нас? Милая, о свадьбе можешь не волноваться. У нас есть время. Для начала нужно прийти в себя.
Она снова посмотрела на него. Как же сильно он ее любит.
— Генри. — Она вздохнула, вертя в руках кольцо — кольцо его бабушки. — Помнишь, я рассказывала тебе о Рае? О человеке, в которого я влюбилась во Вьетнаме, он был другом Финли.
Он отстранился, отпустил ее руку.
— Конечно. Пилот, которого убили?
— Он не умер. Он был в тюрьме. Вчера он вернулся в Штаты.
— О, — почти радостно сказал он, а затем нахмурился: — Так ты его видела?
— Да.
— И ты до сих пор любишь его?
— Да.
Она расплакалась. Ей хотелось рассказать о предательстве Рая, о том, что выкидыш случился не просто так, о том, что она все равно продолжает его любить. Но Генри был слишком хорошим человеком. Если она обо всем расскажет, он останется с ней, даст ей время, станет убеждать, что она заслуживает лучшего. Никакого будущего с Раем не будет. Она отлично это понимала. Но, зная, что Рай жив, она не могла больше делать вид, что любит Генри, что с готовностью выходит за него замуж.
Очень медленно она сняла кольцо и протянула его Генри.
— Я не могу выйти за тебя, Генри.
Она видела, как он борется с эмоциями.
— Тебе нужно с кем-то поговорить, Фрэнки. В новом медицинском центре есть терапия для ветеранов. Разговоры правда помогают.
— Прости.
— Я люблю тебя, Фрэнки. — Его голос сорвался.
— Ты найдешь кого-то получше.
— Господи, Фрэнки. Ты разбиваешь мне сердце.
— Генри…
— И для влюбленной женщины у тебя самые грустные глаза из всех, что я видел.
Фрэнки покинула больницу в кресле-каталке, будто какая-то старуха, между ног у нее была прокладка, впитывавшая все еще сочившуюся кровь. Отец толкал кресло и раздавал указания медсестрам, будто был их боссом.
Мама ждала у входа, они с папой помогли Фрэнки сесть на заднее сиденье новенького «кадиллака».
Дома Фрэнки сразу забралась в кровать. Мама сидела с ней и всячески пыталась ее развлечь — как будто это было возможно, — пока Фрэнки не уговорила ее пойти домой.