Женщины

Филипенко Олег Васильевич

и думал, что сказать, пожалуй, надо

о смерти матери, но совесть в свой черед

меня вдруг тормознула: между прочим

о смерти матери сказать, мерзавец, хочешь,

150

остановись… И вот я торможу

и думаю о матери… Но все же

я не хочу писать о том, что может

исчерпанным не быть; иль вдруг свяжу

взгляд острый музы нравственным запретом,

припомнив

что-нибудь… Хотя себя

не стоит выгораживать. Любя

лишь истину, останусь же поэтом

подольше по возможности: пою

двусмысленную нравственность свою.

151

Да, раз уж вышло так, давай, читатель,

скакнем через два года прямиком

мы в армию. Не всякому знаком

армейский быт, но заправлять кровати

и грани делать палками двумя

искусно по периметру подушки

и одеяла войлочного, в юшке

искать кус сала – мясо уж умял

веселый прапорщик, - щемить* на автомате

не будем начинать с тобой, читатель.

Щемить ( арм. жаргон) – спать.

152

Пока во всяком случае… Сейчас

мы в Ленинскую комнату с тобою

перенесемся… Краской голубою

там крашены панели, там Кавказ

за окнами, там я сижу за партой,

в планшете роясь, там стоит сержант

у грифельной доски, ему курсант

докладывает что-то; без азарта

играют в карты позади меня

два молодых сержанта, как и я,

153

недавно только прибывших из школы

сержантской, получивших, как и я,

по отделенью молодых ребят,

которые, так скажем, невеселым

согбенны делом: «Воинский Устав»

зубрят они. Вдруг входит в класс дежурный

по этажу – высокий и фактурный

украинец Микола – робко встав

в дверях, он обращается к сержанту

как должно рядовому и курсанту

154

и объясняет, что его послал

товарищ лейтенант, который хочет

сержанта Филипенко видеть. Прочат

друзья мне взбучку, я скорее встал

и поспешил явиться к офицеру.

Едва вошел я в комнату, где он

сидел на табурете за столом,

как понял все и стал буквально серым

лицом, ведь то, что мать моя больна

неизлечимо – уж как месяц знал.

155

Мне лейтенант дал в руки телеграмму,

со мною, рядом стоя, помолчал,

похлопал

по плечу, потом обнял,

а я в мозгу все видел свою маму

живой и, оглушенный горем, в столп

как будто соляной вмиг обратился.

Во мне все помертвело… Но решился

вопрос с отправкой быстро – среди толп

гражданских уже к вечеру в шинели

ходил я с чемоданчиком и еле

156

дождался самолета, чтоб быстрей

вернуться в Симферополь… Две детали

запомнил я, которыми едва ли

закрою тему, но хочу скорей

ее закрыть… Когда уж на площадке

я оказался лестничной своей,

из лифта выйдя, тут же, у дверей

увидел крышку гроба, и остатки

неведенья рассеялись: в упор

я видел смерти беспощадный взор…

157

Вторая же деталь имела место

на кладбище, когда уже мы гроб

землею забросали… Я тер лоб

возле автобуса, оглохший от оркестра,

с раздавленными чувствами, и тут

я стал искать мать средь толпы бредущих

к автобусам… искал среди живущих

ее я, может, меньше двух секунд, -

хотелось знать, в какой автобус сядет

она… Ничто, наверно, не изгладит

158

воспоминанья этого… Но вот

похоронил я мать и две недели

еще был дома. Вот тогда без цели

шатался я средь городских красот

и встретил Ладу… Помню изумленье

свое, когда увидел ее, - в ней

добавилось порочности, верней,

вульгарность появилась в поведенье

ее, хотя ничем она себя

не уронила, стоя средь ребят,

159

ее приятелей, когда мы две минуты

с ней поболтали. Было лишь в глазах

какое-то паденье, на щеках

излишек макияжа, да надутый

и бледный вид… Я было ощутил

свою причастность к этой перемене

таинственной и худшей: это тени

у глаз ее… Ведь я ее любил

и ей давал надежду на взаимность,

но, может быть, все это только мнимость,

160

и я не причинил страданья ей,

не я причиной этой перемене…

Но было в нашей встрече, в этой сцене

коротенькой, какой-то, ей же ей,

если не перст судьбы, то что-то рядом.

Как будто что-то мы еще могли