Женщины

Филипенко Олег Васильевич

железной палисадника, потом

допрос с пристрастием устроили и тон

их был таков, что понял я: ребятки

сейчас побьют. И точно: по лицу

ударил кто-то сбоку, после кто-то

ногой в живот тяжелым грязным ботом,

я скрючился и тут ужу свинцу

ударов я подвергся, так что силы

последние собрав, чтобы дебилы

73

меня не покалечили, рванул

от них чрез

палисадники, и в этот

раз улыбнулось счастье для поэта

и лицемера: ловко улизнул

от их свирепой, искрометной таски.

Дрожа как лист осиновый, пришел

в свой двор, где у подъезда и нашел

своих друзей, которые от встряски

душевной обсуждали бурно то,

что с нами приключилось. Я потом

74

рассказывал им, как едва ль не дрался,

обороняясь, было стыдно мне

признаться, что избили меня – нет,

хотя и били, но оборонялся

и я как мог, а после убежал

практически геройски… Но замечу –

на утро, разлепив глаза и вечер

ужасный вспомнив, тут же резко встал

и, штору на окне раздвинув, взглядом

уперся в зеркало скорей, что было рядом

75

на подоконнике прислонено к окну.

И синяков с глубоким облегченьем

не обнаружил. Впрочем, с огорченьем

побои вспомнил и свою вину,

и просто горе тяжестью на сердце

легло мое. Мне захотелось вдруг

покинуть город, где шальной досуг

позором обернулся, скрипнуть дверцей

метафорической и очутиться там,

где мой позор со страхом пополам

76

не будет значить ничего, где снова

начнется жизнь как с чистого листа –

о, я не ошибусь уже! – дистан-

цию возьму со злом и повод

не дам себя поймать в сеть зла, но знал,

что это лишь мечты пустые… Все же

проходит все – и желтизна на коже

от ранящих побоев, и вина

со страхом пополам – все притупилось

со временем, а после растворилось

77

в минувшем… Но оставим наконец

и этот эпизод… А ведь в то время

я стал писать стихи, на этой теме

слегка остановлюсь. Писать в столбец

и в рифму, выражая свои чувства,

я пробовал тайком, но каждый раз,

хоть складно получалось, но экстаз

от своего кустарного искусства

меня не посещал, напротив, был

я не доволен, чувствовал, что пыл

78

напрасен

мой, что матрица из текста

мной сочиненного не выражает суть

моей души, которая, как ртуть,

нетронутой уходит от контекста

стихотворенья, будто бы черпать

пытаешься ты ситом воду – слово

в порядке нужном ставишь и готово

уже стихотворенье, но печать

не снята с тайны духа, сущность Слова

ты не постиг, не получилось снова…

79

Поэтому я в основном писал

в то время эпиграммы на училок,

друзей и одноклассниц; был я пылок

и глубоко застенчив, но блистал

мой стих нередко остротой холодной

и едким взглядом, так что я с трудом

писал порой без пакости, ведом

каким-то чертиком, я чувствовал свободно

себя, когда язвил и вскоре стал

известным в школе. Стал на пьедестал.

80

А лирику, любовные посланья

я со стыдом, замечу, жгучим, рвал

обычно утром, ибо я писал

стихи в кровати перед сном, страданья

любовные излить пытаясь… Но

об этом я сказал уже… Ах, счастье

поэтом слыть и получать участье

красивых восьмиклассниц!.. Так давно

я сочиняю, а той славы школьной

не переплюнул. Как самодовольно

81

я чувствовал себя порой!.. Пример

вам приведу. Однажды уж в десятом

примерно классе я спешил к ребятам

играть в хоккей и клюшкой на манер

Харламова выписывал зигзаги.

Я рядом шел с подъездом и в тиши

услышал, как кричали от души

в окошко восьмиклассницы в отваге

мою фамилию, а после, хохоча,

за шторкой прятались… Советчика, врача,

82

читателя! – вот что тогда с восторгом

я мог бы прокричать, кабы читал

в то время Мандельштама… Но и так

я счастлив был таким дешевым торгом

своим талантом… Впрочем, не могу

сказать, что я серьезно относился

к своим способностям. Я с ними не носился.

И был как все: сидел на берегу

у речки времени и ждал, что будет дальше.

Ждал лучшего без страха и без фальши.

83

Однажды я воскресным утром встал

и как обычно после умыванья,