Женщины

Филипенко Олег Васильевич

доски карниза, известь с балясины

местами облупилась, кто-то кинул

6

окурок с бельведера; бельведер

был над углом классического дома,

как раз на перекрестке; в листьях клена

окурок затерялся; дромадер

на смятой пачке «Кэмел», что упала

вслед за окурком, будто бы вставал

с колен и горб помятый расправлял –

то распрямлялась пачка, у портала

лежащая,

где находился вход

сквозь двери деревянные под свод

7

прохладный в фотостудию, точнее

не в фотостудию, а в фотоателье.

Там на стенах висели много лет

одни и те же фотки – Гименея

ряд подопечных, дети в кружевах

среди игрушек, старец с псевдомудрой

задумчивостью, женщина, что пудрой

лицо перебелила, в общем – швах.

На улице, по краюшку бордюра,

мальчишка шел. Вот дедушка, что курит

8

и кашляет, почапал в «Гастроном»,

в отдел, должно быть, винный. «Пьяный угол» -

так место прозывалось, где друг друга

порой толкая, без труда, с трудом,

в любое время суток с торца дома

народ скупал спиртное. Бойкой той

торговле нелегальной никакой

не страшен был запрет. Вид гастронома,

что от меня был метрах в тридцати –

диагональ когда бы провести,

9

то через перекресток проходила

она б тогда, - еще сильнее внес

в мой ум тоску. У гастронома рос

каштан, плоды которого, как с мылом

помытые, лежали на земле,

блестя слегка от бледного неона,

что лился от витрины. Два пижона

свистели на углу кому-то. Хлеб

несла старушка в сетчатой авоське,

вид неприкаянный всегда голодной моськи

10

привлек ее вниманье. Светофор

мигнул зеленым, новенький «Икарус»

проехал, в его окнах, как стеклярус

рассыпанный, мелькнул, внося мажор,

свет отраженный светофора. Только

по Карла Маркса транспорт проходил,

по Пушкинской, где я стоял и был

так одинок, движения уж сколько

не наблюдалось – улица была

лет пять как пешеходной. Подняла

11

с асфальта сумку женщина, пред этим

ее случайно выпустив из рук.

Меня привлек сначала колкий звук

разбившейся бутылки – там, в пакете,

у женщины сквозь битое стекло

струилось

молоко. Она достала

осколок, что-то вслух пробормотала

и далее пошла… Днем так пекло,

сейчас же ветерок прохладный волос

мой вздыбил на руках. Истошный голос

12

раздался вдалеке – то молодежь,

должно быть, веселилась, сбившись в кучу.

Я сам такой, как и они – на случай

замечу тут и тоже ведь хорош

в кругу себе подобных… Что же это

во мне живет? Какой-то странный взгляд

на вещи, этой жизни я не рад,

другой же не видал… Скорей бы лето

окончилось, и школа забрала

мое вниманье от избытка зла,

13

разлитого в округе… Ковыляя

шел инвалид, бессмысленно крича;

бежали дети, с визгом хохоча;

звучала песня из окна блатная;

раздался где-то скрежет тормозов

автобуса; едва заметный запах

донесся хлеба теплого; на лапах

той моськи, что к старушке шла на зов,

была веревочка; мальчишка поднял пачку

упавшую от «Кэмела», подачку

14

просил нетрезвый нищий, он в карман

засунул хлеба корку и котлету;

прикуривал от спички сигарету

толстяк на перекрестке; обнял стан

подруге юноша; осколки от бутылки

бросала в урну женщина, едва

их доставая из пакета; два

окна зажглось – мелькнули там затылки; -

тоска щемила сердце, - не забыть

мне грусти той, какой уже не быть…

II. ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ

15

Я чувствовал потребность в идеале.

И вот, спустя неделю или две,

шурша по пыльной выжженной дресве,

я по аллее парка шел; летали

вороны тучные, садились на цветы

желтофиоля трутни; флокс на землю

ронял бесшумно лепестки. Все дремлет

и все постыло. В небе шли следы

от самолета – полоса глиссада.

Хотел быть летчиком… Но этого ль мне надо?..

16

И я решительно отправился искать

в Дворец красивый Пионеров что-то

себе по интересу: уж давно-то –

почти что год, - как начал я мечтать

о славе артистической. И первой,

кто во дворце мне встретилась, была

Ирина Леонидовна, вела