Женщина
Шрифт:
– До свиданья! Счастливого пути! – почти одновременно крикнули женщины. Преодолевая сопротивление ветра, с силой врывавшегося под полог коляски, рикша помчался в темноту.
Но ветер, завывая, бил в лицо, и рикша невольно замедлял бег. Йоко, несколько дней просидевшей в гостинице возле хибати, казалось, что холод пронизывал ее до костей.
Вначале Йоко не придала серьезного значения тому, что сказала хозяйка о жене Курати, но сейчас это не давало ей покоя. «Вполне возможно, что я обманута, что меня превратили в игрушку. Курати и не подумает уйти от семьи. Ему просто захотелось развлечься со мною в дальнем плавании».
Она зашла непростительно далеко в отношениях
Ветер, врывавшийся в коляску, холодил душу никому не нужной, всеми отвергнутой Йоко… Где же радость? Где наслаждение? Ее подстерегают доселе не изведанные муки. Плутовка-судьба снова сыграла с ней шутку. Но от судьбы не уйти. До самой смерти… Она готова умереть, но прежде ей хотелось бы испытать эти муки. Йоко не знала, страдает ли она, наслаждаясь, или наслаждается, страдая. Она сама была поражена силой своей любви, неодолимой, несмотря на все мучения. У нее было такое чувство, будто сердце ее положили под пресс.
Вдруг коляска остановилась, и Йоко очнулась.
Буря не утихала. Рикша наступил ногой на ручку коляски, чтобы она не качалась на ветру, и откинул верх. Впереди во мраке мелькнул слабый луч света. В шорохе дождевых струй Йоко слышались какие-то грозные звуки, похожие на рев бушующего моря. Они словно предупреждали о несчастье.
Йоко вышла из коляски. Ветер сбивал ее с ног, волосы и кимоно мгновенно намокли, но она, будто ничего не чувствуя, запрокинув голову, смотрела на небо. Упираясь кронами в черный клубок туч, шумела еще более черная, чем сами тучи, густая криптомериевая роща. Кустарник за бамбуковой оградой пригнуло ветром к земле, засохшие листья неистово плясали в воздухе. Йоко вдруг захотелось прямо здесь опуститься на землю и сидеть долго, долго.
– Эй, входи же скорей. Вымокнешь!
Это кричал Курати, стоя в дверях и защищая рукой огонек лампы. Голос его относило ветром в сторону. Появление Курати оказалось для Йоко полной неожиданностью.
Где-то в отдалении раздался грохот, будто сорвало ставень. Ветер с оглушающим ревом пронесся по роще. Опасаясь, как бы не унесло коляску, рикша не пошел провожать Йоко, лишь поднял повыше фонарь и что-то прокричал ей вслед. Йоко нехотя поплелась к дому.
Курати, в ожидании ее, успел напиться: лицо его было багровым. Зато в лице Йоко не было ни кровинки. Она устало опустилась на приступок в прихожей и сняла грязные гэта. Войдя в переднюю, отсутствующим взглядом посмотрела на Курати.
– Не замерзла? Ну, пойдем наверх, – сказал Курати, передав лампу стоявшей рядом горничной, и стал подниматься по крутой красивой лестнице. Йоко, так и не сняв вымокшего пальто, пошла за ним.
В комнатах на втором этаже горел яркий электрический свет. Надсадно скрипели ставни. В крышу дома словно заколачивали гвозди – так сильно стучал дождь. В душной гостиной на столе в беспорядке были расставлены тарелочки с закусками, стояла бутылка с вином. Но Йоко, едва удостоив все это взглядом, кинулась к Курати. Он обнял ее и, прижимая к груди, вместе с ней опустился на циновку, прильнув горячей щекой к щеке Йоко.
– Да ты совсем замерзла! – воскликнул он. – Настоящая ледышка!
Курати хотел заглянуть в глаза Йоко, но она уткнулась лицом в его широкую, теплую грудь. Два противоречивых чувства смешались
Курати ждал ласки и любви от Йоко, как от нежной, заботливой жены, ждал проявлений радости и восторга, и теперь, недоумевая, следил за ее странным поведением.
– Что это с тобой, а? – спросил он тихим, напряженным голосом и хотел оторвать Йоко от своей груди, но она мотала головой, точно капризный ребенок, и еще крепче прижималась к нему. «Если бы только можно было разгрызть эту сильную, мужественную грудь и зарыться в нее с головой, – думала Йоко, – пусть из нее текла бы кровь, все равно!»
Постепенно настроение Йоко передалось и Курати. Он, тяжело дыша, все крепче сжимал ее в своих объятиях. Уже на грани обморока Йоко мысленно молила Курати задушить ее. Потом, не поднимая головы, громко прошептала, захлебываясь слезами:
– Я не стану просить вас остаться со мной… Если хотите бросить меня, пожалуйста, бросайте… Только… Только… Скажите прямо, сразу, сейчас, слышите… Я не хочу быть пешкой в вашей игре.
– О чем это ты? – мягко и внушительно, словно он разговаривал с ребенком, прошептал Курати над самым ее ухом.
– Только в этом… только в этом поклянитесь… Я не хочу, чтобы меня обманывали… не хочу…
– Кто обманывает… в чем?
– Не выношу, когда мне так говорят.
– Йоко! – Курати весь дрожал от страсти. Однако это уже не была та животная страсть, которая обычно поднималась в Курати, когда он держал Йоко в своих объятиях. Теперь к ней примешивалось нечто вроде ласки. Йоко радовалась, но и этого ей было недостаточно.
Ей мучительно, до боли хотелось заговорить с Курати о его жене. Чем больше думала она об этой красивой, добропорядочной женщине, тем яростнее проклинала ее за то, что она стоит между ней и Курати. Пусть даже Курати бросит ее, Йоко, но прежде она должна отвоевать его сердце у этой женщины. Желание Йоко становилось все неистовее, но она не смела даже заговорить об этом. Она понимала, что гордость ее будет попрана в тот момент, когда она это сделает. Йоко досадовала на себя. Почему Курати все время уходит от серьезного разговора? Быть может, он считает его излишним? Нет, нет, это невероятно. Курати, продолжая любить жену, любит и ее, Йоко. Мужчинам, должно быть, свойственна такая циничная раздвоенность. И только ли мужчинам? Ведь она сама, до встречи с Курати, могла одновременно любить троих, а то и четверых мужчин. За свое прошлое она платит дорогой ценой. Йоко одолевали мрачные, теряющиеся где-то в глубине сознания, перехлестывающие друг друга сомнения, сомнения человека, ставшего рабом любви, – казалось, сердце ее от этой изнурительной досады разорвется на части.
Чем сильнее ныло сердце Йоко, тем больше распалялся Курати. Наконец он с силой оторвал Йоко от своей груди и сурово посмотрел ей в глаза:
– Что ты ни с того ни с сего плачешь? Не веришь мне?
«Как я могу верить!» – хотела крикнуть Йоко, но сдержалась, боясь себя унизить, и лишь молча, с укором взглянула на него заплаканными, словно плывущими в слезах, глазами.
– Сегодня меня вызывали в управление фирмы. Хотели выведать у меня, что случилось на пароходе. А я им выложил все как есть. Даже когда в газете о нас написали, я не испугался. Все равно рано или поздно все открылось бы. Так пусть сейчас узнают. Скоро меня, наверное, уволят, но я, Йоко, не огорчаюсь. Может, я выгляжу смешным, а? Вымазал сам себя грязью и радуюсь?