Женщина
Шрифт:
– Как я перед тобой виновата… Прости… Я готова остаться твоей любовницей, содержанкой, только бы ты был со мной. Да, да, правда, больше мне ничего не нужно… Я всему буду рада!
Курати спокойно и внимательно смотрел на плачущую Йоко, словно хотел сказать: «Ну, что с тобой говорить после этого?»
– Какая любовница, какая содержанка? У меня ты одна, больше никого. Письмо о разводе я послал жене сразу же, как только попал в Йокогаму.
Йоко перестала плакать и, затаив дыхание, растерянно глядела на Курати.
– Помнишь, на пароходе я как-то сказал, что люблю тебя сильнее, чем любит Кимура. Я на ветер слов не бросаю. Первые дни, пока мы жили в «Сокакукан», я вообще не ездил в Йокогаму. Больше всего мне докучали переговоры с родственниками
Теперь-то Йоко до конца узнала своего избранника. Все тревоги о его жене исчезли. Не вытирая слезы, Йоко подвинулась к Курати, положила руки ему на плечи и крепко прижалась щекой к его груди. Задача, мучившая ее днем и ночью, была решена, и Йоко не знала, как выразить свою радость. Но облегчения она не почувствовала, ей почему-то стало грустно, словно это она была покинутой женой Курати. Любовно гладя черные, как эбонит, растрепавшиеся волосы Йоко, Курати сказал с необычной серьезностью:
– Ну вот, стал я жить совсем как медведь в берлоге. Остается полеживать да лапу сосать… Я не стану болтать разный вздор, что, дескать, я забыл жену и дочерей. У меня и сейчас душа болит, когда подумаю о них… Я ведь человек… Но мне хорошо здесь, я счастлив, что же еще нужно?.. Я, кажется, становлюсь дурак дураком.
Курати крепко обнял Йоко. Его слова опьяняли ее, и она хотела снова и снова пить это чудесное вино. Склонив голову, она без конца повторяла про себя: «Я не допущу, чтобы только ты один страдал. Я тоже оставлю Садако». Эти мысли довели ее до слез.
Сквозь кимоно Курати чувствовал, как горит лицо Йоко, покоившееся у него на груди. Глаза его затуманились, и он стал осторожно раскачивать Йоко, словно младенца. За окном снова подул суровый зимний ветер, роща глухо шумела, сухие листья кружились, как птицы, и с мягким шелестом ударялись о сёдзи, отбрасывая на них черные тени. Но в комнате было тепло. Впрочем, Йоко не знала, тепло или холодно в комнате. Она чувствовала лишь, что сердце ее обволакивает какая-то сладкая боль. «Пусть бы вот так прошла целая вечность! Пусть бы вот так я погрузилась в пучину смерти, спокойную, как сон!» Теперь, когда сердца их слились в одно большое, до краев переполненное нежностью сердце, Йоко скорее готова была умереть, чем лишиться этого огромного счастья.
29
Некоторое время Курати, казалось, был вполне доволен уединенной жизнью вдвоем с Йоко. Йоко содержала дом в идеальном порядке и стремилась все сделать так, чтобы Курати чувствовал себя уютно, а он в погожие дни выходил в сад и трудился в поте лица, чтобы Йоко было приятно совершать там прогулки. Он переговорил с владельцем усадьбы «Тайкоэн» и сделал еще одну калитку, чтобы можно было гулять вдали от хозяйского дома. Хозяева, в свою очередь, тоже старались не докучать им. Сад, где цвели розы, зимой имел унылый, заброшенный вид. И все же розовые кусты, с одинокими хилыми цветами, отчаянно сопротивляясь холоду и инею, старались раскрыть свои бутоны. Бутоны самой различной окраски были даже на верхних ветках, совсем почти голых. От заморозков они пожелтели и свернулись, и хотя солнце грело щедро, у них уже не было сил раскрыться. Курати и Йоко, спокойные и довольные, бродили между кустами. Иногда в тихие вечера они проходили через главные ворота «Тайкоэн» и медленно брели по очень пологому склону перед гостиницей «Коёкан» в направлении храма Тосёгу. Сейчас, зимой, здесь можно было встретить лишь редких прохожих, и никто не мешал их уединению. Йоко с любопытством разглядывала наряды изредка попадавшихся им навстречу женщин. «Женщина непременно должна рассмотреть одежду других женщин, какой бы неизящной и безвкусной она ни была», – объяснила однажды Йоко своему спутнику.
Йоко, каждый день надевавшая новое платье и по-новому убиравшая волосы, обнаружила нечто новое и в своем настроении:
43
«Но» – японский театр масок, один из древнейших японских театров. Расцвет театра «Но» приходится на конец XIV – начало XV в.
Йоко все более отчетливо сознавала, что их затворничество, как бы упоительно оно ни было, не может продолжаться вечно и что очень скоро ему наступит конец. Однажды, когда Курати, по обыкновению, копался в саду, Йоко велела Цуе принести корзину для бумаг и с таким чувством, словно совершает что-то дурное, стала искать письма Кимура, которые когда-то порвала, не читая. Среди множества обрывков плотной бумаги она нашла клочки, исписанные рукой Кимура, и стала вчитываться в них, испытывая при этом какое-то неизъяснимое очарование, словно разглядывала незаконченную картину. Вдруг ей померещилось ее прошлое, аккуратно вплетенное в эти отрывочные строки. Но Йоко поспешила вернуться к действительности – ей стали до тошноты противны все эти воспоминания. Она отнесла корзину с бумагами на кухню и приказала Цуе сжечь их на заднем дворе.
Как изнывает от скуки Курати, подумала Йоко, если даже ее потянуло заглянуть в старые письма. О, это был опасный признак! К тому же не могут они, подобно отшельникам, питаться одним воздухом, Курати пока не заговаривает о деньгах, но ведь скоро им не на что будет жить. Вряд ли он что-нибудь откладывал из своего ревизорского жалованья, тем более что не привык себя ограничивать. Уже из-за одного этого их уединению должен прийти конец. Ну что же, думала Йоко, так даже лучше для них обоих.
Как-то вечером Курати завел разговор об их жизни. Он долго в рассеянности перелистывал какую-то книгу, а потом вдруг сказал:
– Давай возьмем к нам твоих сестер… и потом, я хотел бы, чтобы здесь воспитывалась твоя дочка. Я ведь лишился сразу троих, и мне чертовски скучно.
Сердце Йоко подпрыгнуло, но она быстро овладела собой.
– Да, да… – нарочито спокойно, безразличным тоном откликнулась она и взглянула на Курати. – А может быть, лучше привезти твоих дочерей, ну хотя бы одну или двух? Я не могу думать без слез о твоей жене… (Глаза Йоко действительно были полны слез.) Я не стану лицемерить и не скажу, мол, вернись к семье. Мне совсем не хочется этого. Одно дело – сочувствие, а другое – наши с тобой отношения. Это совсем разные вещи, так ведь? Если бы твоя жена прокляла меня или попыталась убить, я не стала бы ее жалеть. Но меня трогает до слез, что она покорно вернулась в родительский дом. И все же я не могу уступить другой счастье, за которое боролась всю жизнь. До тех пор, пока ты не покинешь меня, я с радостью буду за него бороться… Но я совсем не против того, чтобы взять сюда детей. Ну как, согласен?
– Глупая ты… Разве теперь это возможно? – отрывисто сказал Курати и отвернулся.
И действительно, о жене Курати Йоко говорила то, что думала; все же, что касалось его дочерей, было явной ложью. Йоко было неприятно любое напоминание о жене Курати. Даже к вещам, привезенным из ее дома, Йоко испытывала отвращение. А уж тем более – ее дети, что могла чувствовать к ним Йоко, кроме злобы и ненависти? Она заговорила об этом лишь для того, чтобы еще больше расположить к себе Курати. Поэтому ответ Курати вполне ее удовлетворил, правда, она была несколько обескуражена его резким тоном. И хотя Йоко с присущей ей самоуверенностью полагала, что проникла в глубину души Курати, временами она все же испытывала смутное беспокойство.