Женщина-мышь
Шрифт:
– Марусенька?
Я подпрыгнула от испуга. Борька, покрытый ровным слоем снежинок, стоял у моего столика с бокалом глинтвейна. Я была не в состоянии ничего выяснять и только-то и смогла, что взмахнуть рукой, жестом прося его уйти. Было так пусто, жалко себя и беспросветно, что казалось, рыдать придется вечно, а еще казалось, что слезами можно отделаться от этой пустоты, и поэтому плакалось вкусно и неостановимо. Боб поставил мой глинтвейн на стол и отошел, сев в самом дальнем от меня углу ресторана. Я вновь повернулась к огню и закурила, сказав себе очередное «спасибо» за сигареты, разложенные по всем карманам
– Боб, как нам быть теперь? – спросила я, присаживаясь напротив.
– Марусенька, я не знаю…, – ответил Боря совсем растеряно.
– Мне очень плохо и пусто, а я совсем не верила, что так возможно, если ты рядом. Думаю, с тобой происходит нечто подобное. Я хочу от тебя убежать, чтобы мне больше никогда не было так больно. Других планов у меня нет, да и не планы это вовсе, а инстинкт, – сказала я, уставившись на всплывшую в глинтвейне корицу.
– Да, Маруся, мне тоже больно, ты права, – отозвался Боб каким-то глухим, незнакомым голосом.
– Борь, я пойду, ладно? – неуверенно спросила я, чувствуя очередную подступающую порцию рыданий. Хотелось срочно ощутить скорость такси, несущегося в аэропорт, суеты, хотелось возможности спрятаться в толпу, я чувствовала себя голой и совсем беззащитной. В голове мелькала потенциальная возможность из аэропорта припереться под утро к Ольке и вдоволь нарыдаться в безопасности. Мне казалось, что ощущение бетонной плиты с моих плеч уже никогда не исчезнет, и как с этим жить, было совсем не ясно. «Мне ведь и вправду казалось, что Боря – это мое и навсегда», – думала я.
– Нет, моя девочка, ты никуда не пойдешь, – Боря взял меня за руку и поцеловал в ладошку. Я снова беззвучно заревела.
Мы вышли из ресторана и медленно шли по ночной Праге, не глядя друг на друга. Время не фиксировалось, и через несколько кварталов я начала стучать зубами, Боб, осторожно взяв за плечо, направил меня в двери маленького кафе. Внутри был всего один посетитель, столиков было немного, вкусно пахло жареным мясом. Мы сели в углу у замороженного со стороны улицы окошка и оба уставились в него. Официанту Борис сконструировал очень жалкое подобие приветственной улыбки и сообщил:
– Коньяк и абсент без сахара, вода плюс лайм отдельно, мята – отдельно. Спасибо.
Я посмотрела на Борю. Было любопытно, как он хочет склеить эти вдребезги раздолбанные нежности, да и хочет ли? Слушая себя, я понимала, что мои личные внутренние двери доверия закрываются, и еще ни разу мне не удавалось вставить ногу, чтобы помешать им. Боб заговорил:
– Марусик, ты ведь уже не умеешь без меня, правда, по крайней мере это не просто?
– Это так сложно, что я пока даже не знаю как… – ответила я, глядя ему прямо в глаза.
– Но ты, кажется, решила попробовать? – спросил Боря.
– Борик, твои вопросы похожи на пытку. Больно! – сказала я, пытаясь не скатиться в ответственность за решение, у меня его просто пока не было, я трусила и хотела сбежать с поля боя, как обычная девчонка, какой, собственно, я и являюсь.
–
– Борь! Как?! – выдавила я в ответ.
– Марусь, я был не прав насчет танца. Ты мне объяснила, танцевать, наверное, и вправду можно. Я не верю, что тебе мог понравиться этот дебелый коротышка. И еще, я не на тебя так смотрел, я на этот танец так смотрел, понимаешь? Я никогда не смог бы испытать к тебе ничего подобного. Я люблю тебя, Марусенька, люблю так сильно, что сам себе не верю! Иногда кажется, что задохнусь от этого!
– Борь, трудно это все. Знаешь, я вот шаталась по улицам сейчас и думала, как же ловко у меня внутри все выстраивается, вот что в аэропорт поеду, потом полечу в Москву, Ольке позвоню и буду рыдать два дня, пытаясь забинтовать себе сердце. И, наверное, как-то переживу это все. Хотя и не верится. Это я к тому говорю, что умирать я умею, есть опыт. А вот жить не умею. Особенно, любя и будучи любимой. Разве этому можно научиться, Борь?
– Марусик, ну ты же не сможешь даже не попробовать, тебя же любопытство сожрет! Иди сюда! – Борис перетащил меня за руку на кресло рядом со своим.
Я села к нему спиной, закутавшись в его руки, как когда-то у камина на даче Скалича. Сразу захотелось спать и появилось ощущение, что страшное позади и слезы вымыли всю пыль из моей головы. Там было ясно и чисто.
– Бобик, мы ведь могли расстаться сейчас… Как это страшно! – я снова шмыгала носом и плакала.
– Это так страшно, мой гном, что я не смог бы научиться жить дальше, не захотел бы просто, – ответил Боб так, что я поняла, он говорит правду, которую ощутил.
Мы вернулись в отель почти на рассвете и весь день проспали, вцепившись друг в дружку, как обезьяны. Следующим вечером, совершенно счастливыми, мы ехали в такси в аэропорт и уже кололись шуточками про несостоявшийся развод.
Потом был тихий январь. Скалич с Люськой и детьми уехали на Бали, а мы с Борисом и Рюриком оккупировали их дачу. Мы топили камин, читали друг другу вслух, целыми днями валялись в кровати и смотрели киношки. По вечерам мы играли в «истории» – я готовила вкусности, а Борис должен был рассказать историю о себе или ком-то другом, которая бы обязательно была интересной и поучительной. Я была самой счастливой женщиной на земле!
Моя весна закончилась второго февраля. Боря умер во сне от инфаркта.
Об авторе
Света Саветина росла невероятно жирной девочкой благодаря заботам бабушки и дедушки. В школе вела себя буйно, боролась за искоренение из лексикона училки по литературе фразы «Маяковский-диссидент», отмазывалась от физры стенгазетами. А еще кидалась булавами в спортшколе и кисточками в художке. В институте вела себя плохо, время первых пар проводила на пляже в Строгино, пробелы в зачетке заполняла личным обаянием.