Женихи из Брэнсона

Леонидова Людмила

Но печальный конец не подействовал на Риту должным образом, наоборот, тезке актрисы льстило, что она напоминает доктору знаменитость его молодости. Мелодия из автомата, куда бармен по чьей-то просьбе сунул пару монет, настраивала на лирический лад. Рита, подозвав официантку, попросила бокал вина и призналась Джону, что тоже мечтала стать актрисой.

— Но судьба распорядилась иначе. — Сделав глоток, она покачала красивой головой.

Волнистые рыжие волосы, причесанные на один бок, спускались по нагим плечам, прикрытым тоненькими бретельками от сарафана,

как бы невзначай касались щеки Джона.

«Изменение тактики», — подумал он.

— Извини, но мне пора, завтра предстоит тяжелый день, — мягко улыбнулся Джон.

Разочарованно состроив гримасу, Рита не теряла надежду.

Жаркие объятия на прощание, но Джон решительно отлепил от себя податливое тело с высокой мягкой грудью. Галантный поцелуй руки, и Рита исчезает за высоким забором своей дорогой усадьбы на берегу озера.

Этого женщины не прощают. Она была обижена на всю жизнь. И припомнила, как доктор пренебрег ею, через два года, когда он прооперировал ее мать.

Старая пациентка была безнадежна. Но консилиум из светил госпиталя принял решение оперировать. Родственники, в том числе Рита, дали согласие. Операция прошла нормально. Но пожилой организм не выдержал, и через двое суток старушки не стало. Как любой уважающий себя врач, Джон переживал эту смерть. И, как порядочный человек, брал вину на себя.

В госпитале мать Риты очень подружилась с симпатичным интеллигентным врачом. Они болтали по вечерам о жизни, о своих привязанностях. Больная рассказала, что она родилась в штате Техас. У отца была небольшая ферма с лошадьми. С детства она ездила верхом и обожала этих гордых животных. Но потом вышла замуж и покинула родительский дом. Все время она мечтала вернуться и заниматься лошадьми. Однако жизнь распорядилась по-другому. Отец умер, оставив ей в наследство ферму (теперь уже огромную, оборудованную современными средствами) с породистыми скакунами. Его бизнес приносил хороший доход. Но она не смогла сама продолжить дело отца. Наняла управляющего и только пару раз ездила улаживать формальности. Мать Риты была не бедна, поэтому продавать отцовскую ферму не хотела.

— Отец мечтал, что внуки переймут его страсть и займутся по-настоящему фермой, — рассказывала она. — Но увы, я родила одних дочерей. А они так далеки от скакунов.

Джон обронил в разговоре, что с детства мечтал о лошади. Но ему не пришлось, даже хоть раз, прокатиться верхом.

— Почему? — спросила пациентка.

— Занятия таким дорогим спортом были не по карману моим родителям.

— Доктор, когда я поправлюсь, мы поедем на мою ферму, и я научу вас скакать верхом. Галопом, — молодым звонким смехом рассмеялась пациентка.

— Обязательно, — улыбнулся доктор оптимизму старушки.

Перед операцией она пригласила нотариуса. Джон вспомнил, что по просьбе матери Риты он пару раз звонил в его контору. Больные часто пользуются услугами сестер или врачей, чтобы позвать в госпиталь официальных лиц. Он не раскопал бы этого в памяти, если бы обвинитель на процессе не зачитал стенограмму его разговора с секретарем нотариуса.

Когда нотариус

приезжал в госпиталь, Джона в этот день там, к счастью, не было. Его смена начиналась на следующие сутки. Мать Риты внесла поправку в завещание и отписала Джону всю ферму отца с породистыми скакунами. Доктор об этом ничего не знал.

Только перед тем как ей вводили наркоз, она попросила позвать Джона.

— Доктор, вы не забыли про мою ферму?

— Что, простите, — не понял Джон, наклонясь над больной. — А, про ферму, конечно, помню.

— Я выкарабкаюсь, я сильная. Мы обязательно поскачем с вами верхом! — В старческих глазах, затронутых пеленой глаукомы, он увидел одновременно надежду и страх.

— И непременно галопом, — подбодрил он ее.

Она слабо улыбнулась в ответ, а по щеке покатилась крупная слеза.

— Я обещаю, что сделаю для этого все, — твердо сказал Джон.

— Я доверяю вам, доктор. — Это были ее последние слова.

— Джон, я узнала от Оксаны, что у тебя были неприятности. — Маша извинилась, что ее звонок разбудил Джона среди ночи. — Почему ты мне не сообщил?

— Ты все равно бы не смогла мне помочь, — мягко возразил американец, еще не отойдя ото сна, и более жестко добавил: — Это касается только меня.

Маша знала, что Джон не любил, когда вмешивались в его профессиональную деятельность, но тут ведь совершенно другая ситуация.

— Ты не прав, мы же с тобой друзья, — упрекнула она американца.

— Да я не прав, мы с тобой друзья, — отозвался он каким-то отрешенным голосом.

— Я ужасно сожалею, что ты не застал меня дома, — раздумывая, почему он так неприветлив, продолжала женщина. — Я была в командировке. Ты не мог меня предупредить?

— Не мог, — коротко ответил Джон и замолчал.

— Ты тоже прилетал по делу? — проговорила Маша. Это прозвучало скорое как утверждение, чем вопрос.

— Да.

— Я звонила тебе последнее время и тоже нигде не заставала.

— Я был в Чикаго.

— Теперь я уже знаю. Мне очень было нужно с тобой посоветоваться. Я многое передумала и приняла решение.

Джон молчал.

— Ты слышишь меня?

— Слышу, — отозвался он.

— Знаешь, Джон, ты не обижайся на меня, что я не могла принять решение там, у вас в Брэнсоне… мне нужно было немного времени, чтобы… осознать и созреть.

— Созрела? — Всегда мягкий и понимающий голос Джона звучал иронично и даже грубовато.

Маша отнесла это к нервотрепке последних недель.

— Да, теперь я готова потерять свободу и второй раз в жизни стать женой.

— Я поздравляю тебя с твоим решением, — отозвался Джон и неожиданно для Маши повесил трубку.

В ресторане тихо играли скрипки. Прозрачный пол из толстого стекла, под которым сновали рыбы редких экзотических пород, неприятно холодил. Высокие шпильки (теперь Маша уже редко их надевала) словно впивались в выпученные рыбьи глазки.

Официант принес огромную карту меню.

— Шампанское, — попросил Петр, и Маша поморщилась.