Жена завоевателя
Шрифт:
– Ради чего такой костер?
– Ради кануна Дня всех святых. Это ночь, когда открывается дверь в наш мир из мира иного, единственная ночь в году, сулящая проход оттуда, где царит волшебство и обитают духи.
В темноте его серые глаза казались непроницаемыми.
– Здесь тепло, сухо и безопасно, – напомнил он.
– Если вы так говорите…
– Если вы будете вести себя достойно.
Ее брови сошлись над переносицей.
– Достойно?
– Не болтайте слишком много. Сумеете?
Она склонила голову к плечу.
– Конечно.
– Хорошо.
– Вы поедете?
Он спрыгнул с Нуара, когда распахнулась дверь самой большой хижины. Широкий сноп желтого света расплескался по глинистой почве.
В дверном проеме появились две фигуры, одна позади другой. Это были крупные широкоплечие мужчины, которые, как ей показалось, держали в руках оружие с тупыми лезвиями. Держали наготове.
Язычник произнес несколько слов на гортанном саксонском языке, и этого оказалось достаточно. Мужчины опустили оружие и подошли, приветствуя их жестами. Гвин ничего не поняла из беседы, но, похоже, Язычника это ничуть не обеспокоило.
Она продолжала держаться за мохнатую теплую холку Нуара, похлопывая его по шее, прислушиваясь к непонятному бормотанию мужчин и наблюдая за Язычником. Он стоял непоколебимо спокойно, и лицо его казалось грубее из-за отросшей за сутки щетины. Одну ногу он поставил на бревно. Его черные кожаные сапоги доходили до икр, и в них тускло отражался свет костра. Одна его рука, защищенная броней кольчуги, покоилась на согнутом колене. Он кивнул и рассмеялся в ответ на обращенные к нему слова мужчин.
Гвин почувствовала, что тоже улыбается, и внутри у нее что-то оборвалось, когда он обернулся к ней и окинул темным непроницаемым взглядом. Потом что-то сказал мужчинам и двинулся уверенными большими шагами.
Они вместе вошли в теплую хижину. В центре небольшого пространства стояли и сидели восемь или более человек. В хижине было тесно, но уютно, Над очагом в центре хижины висел черный котел, а в нем что-то кипело и булькало. Справа за перегородкой в половину стены Гвин услышала, как в соломе ворочается корова.
Все лица обратились к ней, и все глаза уставились на нее. Она улыбнулась. Они не ответили улыбками, но их чумазые лица не казались враждебными.
Одна из женщин, широкоплечая плосконосая матрона, выступила вперед и жестом пригласила Гвин сесть за стол. Перед ней с грохотом шваркнули миской с горячим рагу.
В темно-коричневой густой похлебке она различила всплески яркого цвета – морковь и лук. Рядом с миской положили ломоть свежего ржаного хлеба.
– Спасибо, – выдохнула Гвин, и в самом деле испытывая огромную благодарность.
Язычник кивнул ей.
– Я оставляю вас здесь, мистрис.
– О! – испуганно воскликнула она, но попыталась скрыть свой испуг.
– Завтра утром Клид вас проводит, – сказал он, жестом указывая на одного из широкоплечих мужчин, приветствовавших их, – до аббатства Святого Альбана.
Она перекинула
– Я не могу не выразить вам свою благодарность, Язычник. Я у вас в неоплатном долгу. Вы спасли мне жизнь.
Он пожал плечами:
– Правильнее сказать, вашу добродетель. Не думаю, что ваша жизнь была в опасности, мистрис.
– Нет, сэр, это правда. Была. Потому что я убила бы себя, чтобы не выйти за Марка фиц Майлза.
Он приостановился, держась рукой в перчатке за дверную скобу, и по-дружески улыбнулся ей через плечо.
Тогда она заставила себя подняться на ноги, вышла за дверь и подошла к нему.
Он замер, потом кончиками пальцев отвел прядь волос ей за ухо и наклонился:
– Улыбнитесь мне.
Горячая волна омыла все ее тело:
– Сэр?
– Улыбнитесь мне!
Он мог говорить что угодно. Звучал его хрипловатый голос, она ощущала его теплое дыхание на коже, и если бы он признался, что готов предать короля, она все равно улыбнулась бы. И, когда это произошло, медлительная улыбка тронула в ответ уголок его рта.
– Вы меня отблагодарили, – проговорил он.
Что-то жаркое и вместе холодное, какая-то дрожь потрясла ее тело, как будто на него обрушилась гроза. Она пыталась вдохнуть воздух, но легкие выталкивали его обратно. Гвин едва слышала его слова, потому что от его мускулистого тела в нее перетекал жар, а его губы, оказавшиеся возле ее уха, шептали слова, не имевшие ничего общего с жаром, который он пробудил в ней.
– Берегитесь, Рейвен. Не болтайте слишком много. Не задавайте лишних вопросов.
Он провел указательным пальцем по ее подбородку. Это прикосновение длилось очень недолго. Это был бездумный жест но жар и холод мгновенно взорвались в ее крови. Она потянулась к нему и кончиками пальцев прикоснулась к его закованной в броню руке.
– Не уходите. Пока не уходите. Пожалуйста!
И что-то глубоко запрятанное и надолго скрытое внутри зашевелилось в душе Гриффина.
Он взял ее за руку и вывел из хижины наружу, толкнул за круп Нуара, используя его как щит между ними и хижиной. Его намерение было ясно, он едва осмеливался дышать, ожидая ее сопротивления. Если бы она отступила хоть на дюйм, он бы тоже отступил, забыв все, и решил бы, что ее неровное дыхание – всего лишь признак страха, а дрожь вызвана усталостью.
Почему кровь так загудела в его жилах? Почему ему стало трудно дышать? Он всего дважды едва прикоснулся к ней, и прикосновения эти были настолько невинными, что и в комнате, полной людей, они были бы пристойны и едва ли удивили бы кого-нибудь. Почему?
Потому что эта маленькая отважная женщина готова была низвергнуть его в такие бездны желания, о существовании которых он даже не подозревал, и в нем забурлила, запульсировала неуемная страсть от одного лишь прикосновения к ее спине и от вида ее прелестного, заляпанного глиной лица.