Жена Синей Бороды
Шрифт:
Глава семьи работал всю неделю, домой приезжал только по воскресеньям. Привозил немного денег и кучу затрещин. Никита с раннего детства помнил, как, напившись самогона, отец обводил свою семью мутным взором, потом хмурился, раскрывал щербатую пасть и орал грубым, так не вяжущимся с его хрупкостью голосом нечто неразборчивое, наоравшись, лупил подвернувшегося под руку, неважно – сына, дочь или жену, а к вечеру засыпал, но, даже угомонившись, выкрикивал сквозь сон свое любимое – «дармоеды!». Мать, высокая, крупная, на полголовы выше мужа, никогда не сопротивлялась, хотя могла бы. С рабской покорностью
Отец погиб, когда Никите исполнилось девять. Младший воспринял эту весть без горечи, но и без радости. Он только подумал, что теперь они вздохнут с облегчением. В правлении им выдали небольшую компенсацию, пожаловали пенсию, и, по мнению Никиты, с потерей кормильца они зажили не только спокойнее, но и богаче. Однако мать, которая должна была радоваться первой, загрустила. Все чаще она вспоминала своего мужа, и чем больше проходило времени с его смерти, тем более достойным человеком он оказывался в ее воспоминаниях. Теперь он представлялся ей тихим, скромным, работящим и любящим, аки агнец небесный. Никита злился, одергивал мать, тыкал в ее синий шрам на виске и в свой на животе, но женщина была непреклонна – отец был святым, и точка. Мальчишка устал от вечных пререканий, охов и всхлипов, как и от деревеньки своей, где остались только женщины, дети да запойные пьяницы. Надоели ему комары и мошки, кишащие на болотах, сами топи, единственное украшение Мысовки, освежающие своей салатовой ряской сероватый ландшафт. И он, плюнув на все, убежал однажды ночью из родной деревни, только его и видели.
Местом его паломничества был выбран завод, на котором работал его отец. Прибыв через сутки туда, Никита смело вошел в контору, открыл дверь в первый попавшийся кабинет и заявил серьезному дяде, что хочет у них работать. Дядя посмеялся и выставил нахаленка вон. Несколько дней подряд мальчик ходил по кабинетам, всегда по разным, но его неизменно выпроваживали и хохотали вслед. Конторские уже знали его в лицо, и стоило ему просунуть свою чумазую физиономию в дверь, как тут же в кабинете поднимался веселый шум. В итоге мальчишка так всем надоел, что его перестали пускать в здание.
Никита недоумевал. Он знал, что детский труд используется на этом предприятии, ему отец рассказывал, но не понимал, почему его так настойчиво отвергают. Однажды к нему подошел один из рабочих и посоветовал обратиться сначала к одному из бригадиров, например, к начальнику покойного отца, чтобы тот за него поручился, а уж потом вместе с ним идти в контору. Никита совет выслушал, но решил сделать по-своему.
Вот бы удивился сердобольный трудяга, если б увидел, как через неделю к главной конторе подкатил конный экипаж, из которого вышел важный, закутанный в бобровую шубу хозяин, а за ним выскочил худенький мальчишка в драной телогрейке; как эта пара проследовала по коридору, зашла в кабинет управляющего,
Выслушав наставления, мальчишка рассудил, что просить за него должен не какой-то бригадир, а самый важный человек – хозяин. Никита несколько дней караулил на станции поезд из N-ска, а дождавшись, высматривал важного полного барина в мехах и хромовых сапогах: именно таким его описали станционные работники. Через неделю его ожидание увенчалось успехом – хозяин, именно такой, каким его и обрисовали, направился из вагона к извозчику. Никита бросился барину в ноги и звонко начал выкрикивать заверения в своем трудолюбии. Хозяин, пребывавший в тот день в хорошем расположении духа, мальчишку не прогнал, даже похвалил за наглость и велел залезать на козлы.
…Взрослая жизнь началась.
Сначала Никита работал «мальчиком» на фабрике – «унеси-принеси-подмети», – через год он стал учеником столяра, еще через год – курьером в конторе, как раз в этот период его часто брал управляющий с собой на станцию встречать хозяина, который, к слову, всегда парня узнавал, хмыкал, а иногда даже беззлобно-весело над ним подтрунивал. Платили Никите три рубля, харч не в счет.
В семнадцать парня повысили до учетчика сырья и назначили пять рублей жалованья. Жил Никита в общежитии, кишащем клопами и крысами, питался в «черной» столовой, вечерами прогуливался по улице с такими же работягами, как он, да сидел в трактире. К двадцати годам парень был сыт по горло такой жизнью. Да и неожиданно разросшийся поселок теперь раздражал многолюдьем и падением нравов. Рабский труд и скотский отдых. Никита уволился с фабрики и отправился за семь верст киселя хлебать.
– Какого киселя? – не поняла Арина, выслушав рассказ кучера.
– Счастье, то есть, пошел искать.
– Нашел?
– Наверное. Меня в деревню потянуло, только не в родную, а, знаете, в такую, с речкой, лесами хвойными, аккуратными домиками. Чтобы птицы пели, а не лягушки квакали вечерами. И нашел такую. Новишино зовется. Там именье помещика Гаврилова, может, знаете?
– Нет, не знаю. Я, кроме Перелесья, ни в одной деревне не была.
– А это рядом с Мысовкой, где я родился. Только ваше имение на берегу Оки, а моя деревня от вас болотами отгорожена. Она на самом краю уезда.
– Никита, что с вами дальше произошло? Расскажите.
– А дальше я увидел коней. Я с детства лошадей люблю, но таких красавцев не видел ни разу, только потом узнал, что это породистые арабские скакуны. Очень дорогие. Ну вот, увидел я их, обомлел. А они почуяли меня, что ли… и подошли. Меня в детстве Лошадником прозвали, знаете почему? Потому что лошади меня любят, как и я их. Я могу любого скакуна объездить. Они даже не сопротивляются, когда я к ним подхожу. Только бился, вырывался, а стоит мне приблизиться, как они смирные становятся, как кролики. Вот с этими арабскими я также подружился. Это барин увидел и конюхом меня взял. Так у него несколько лет проработал. Счастливое было время. Жизнь вольная в деревне, не то что в городе.
Конец ознакомительного фрагмента.