Жена шута

Остен Эмилия

– И это еще не все их грехи, ваше высочество! Также они умеют подслушивать!

Колетт направилась к матери и тетушке, чувствуя, как щеки пылают от стыда – не только потому, что услышала обидные слова о женщинах ее положения, но и оттого, что упрек оказался справедлив. Она ведь могла покинуть балкон сразу же, как услыхала первые слова разговора, но нет – стояла и слушала! Что подумает о ней принц? А его свита? Впрочем, эти люди не настолько галантны, чтобы воспринимать их всерьез!

Матушка смотрела рассерженно.

– Где ты была, Колетт? – спросила она. – Почему не

подошла ко мне сразу же после танца? Разве ты не знаешь, что неприлично так поступать?

– Извините, матушка…

– Элеонора, отчитать ее можно и потом, – заговорила вдруг мадам де Котен торопливо, взволнованно. – Сюда направляется граф де Грамон. О! Неужели он идет к нам…

– Госпожа де Котен, – раздался голос, тот самый насмешливый голос, что Колетт слышала минуту назад, – рад видеть вас. Представьте мне ваших очаровательных спутниц!

– Мы представлены, граф, – любезно произнесла Элеонора де Сен-Илер. – На прошлогоднем рождественском балу в Ла-Рошели вы были гостем маркиза де Воклена.

– Конечно же! Конечно. Простите мою память. Она иногда шутит со мною, а так как я от природы глуп, всем надлежит меня за это прощать! – Он сказал это так забавно, что даже Колетт улыбнулась, все так же не поднимая глаз. Воспитанной и скромной девушке полагается смотреть в пол, даже если до смерти хочется взглянуть на дерзкого графа, так опрометчиво судящего обо всех молодых девушках.

– Вы, должно быть, помните мою дочь, Колетт, – произнесла Элеонора.

– Разумеется, – охотно подтвердил де Грамон. – Мадемуазель, счастлив снова видеть вас.

Вот сейчас уже можно было взглянуть на него. Девушка подняла глаза.

Нет, Колетт решительно его не помнила.

Ничего удивительного: на прошлогоднем рождественском балу она была очарована Ноэлем и смотрела только на кузена. И если даже ее представляли графу де Грамону, если даже она танцевала с ним, – память Колетт этого не сохранила. А следовало бы.

Граф оказался весьма привлекательным мужчиной, с виду довольно изящным, несмотря на высокий рост. Он был узок, как шпага; прямые светлые волосы цвета созревшей пшеницы спускались тяжелыми прядями вдоль лица, что являлось преступлением против моды: обычно мужчины стриглись коротко. Также удивляло отсутствие бородки и усов, столь популярных мужских украшений. Длинное, чисто выбритое лицо с четко очерченным подбородком казалось вылепленным из белой глины. Пронзительные голубые глаза сверкали, как топазы, под тонкими темными бровями с заломленными вверх кончиками, что придавало лицу забавный шутовской вид. У графа был прямой нос микеланджеловского Давида и широкие губы, созданные Богом, несомненно, для улыбок. Костюм же поражал богатством отделки и вышивки, и это богатство казалось налепленным на графа – то ли ради потехи, то ли ради желания показать, что этот человек состоятелен и имеет право быть надменным. Он улыбался высокомерно и снисходительно, словно делал одолжение, и это внезапно разозлило Колетт, что не помешало ей ослепительно улыбнуться графу.

– Я также счастлива, сударь, – произнесла она негромко, как учила матушка.

Элеонора одобрительно кивнула, тетушка же глядела на графа, не отрываясь;

на щеках ее цвели алые пятна. Неужели этот человек – столь важная особа, что даже тетя Матильда оробела?

– Предлагаю вам увеличить сие счастье многократно и протанцевать со мною бранль [9] . Он вот-вот начнется.

Колетт нахмурилась, однако прежде чем она успела произнести хоть слово, заговорила Элеонора:

9

Бранль – старофранцузский круговой танец, напоминающий хоровод с быстрыми движениями.

– О, конечно же, моя дочь согласна!

Колетт оставалось только мило улыбнуться и протянуть графу руку.

Танцевать собирались свечной бранль, и Генрих Наваррский уже стоял в центре собравшегося круга, держа в руке подсвечник. Едва граф де Грамон и Колетт присоединились к танцующим, заиграла музыка, и Генрих двинулся внутри круга обычным шагом, подпрыгивая на каждый третий шаг. Так он обошел круг дважды, делая вид, что выбирает даму, а веселящиеся придворные глубоко кланялись принцу, делали реверансы, а кто-то решался и шутку отпустить. Наконец Генрих остановился напротив юной прелестницы, чьего имени Колетт не знала, и протянул ей подсвечник; девушка вышла в круг, а принц занял ее место, и все пошло далее.

– Зачем вы мне соврали? – спросил граф де Грамон, кланяясь проходившей мимо девушке.

– Соврала? – удивилась Колетт, услыхав этот негромкий вопрос, явно обращенный к ней. – Когда же?

– Когда сказали, что счастливы меня видеть вновь.

– Что же мне следовало сказать? Так полагается, сударь.

– А вы всегда поступаете так, как полагается?

Юная прелестница передала подсвечник одышливому господину, и он двинулся по кругу; этому танцору прыжки давались нелегко.

– Не всегда, – объяснила Колетт, – но при матушке… Ах, впрочем, зачем я говорю вам это? Ведь вы убеждены, что все дамы лгуньи.

– Вас обидела моя речь? – Граф повернулся к ней, и Колетт, не в силах отчего-то смотреть ему в лицо, глядела, как искрятся золотые нити на рукаве его костюма. – Но вы ее подслушали! Для ваших ушей она не предназначалась.

– Значит, женщинам вы постоянно лжете, – парировала Колетт, – если вам не нравится, что я услыхала правду!

И тут граф засмеялся.

У него был хороший, легкий смех, – такое чувство возникает, когда пролетевшая бабочка едва касается тебя крыльями. Колетт даже стало немного неловко от этого смеха.

– Вы умны, мадемуазель, – произнес де Грамон, отсмеявшись, – и, пожалуй, гораздо умнее меня. Неужели ваше сердце еще свободно?

– Нельзя спрашивать о таких вещах, – пробормотала Колетт, чувствуя, что заливается краской.

– Мне все можно, – склонившись к ней, шепнул граф, – я – шут королевского двора Наварры. Тому, кто сидит у трона, обвешавшись бубенчиками, позволено говорить все! Я могу спросить вас о таких вещах, что вы… ах, впрочем, вряд ли вы их знаете, – и он насмешливо отстранился. – Вы ведь так молоды и невинны! Или не так уж молоды?