Жена нелегала
Шрифт:
Джули молчала. Смотрела в упор на Лизу. Сверлила ее взглядом. А той хоть бы что.
— Потом, я думаю, он постепенно смирился с тем, что это не я. Но все-таки — почти я. Начал переносить на вас то, что чувствовал ко мне. Решил, что ему надо за вас ухватиться. Не знаю, что он уж там Центру наврал, чтобы оправдать такой странный выбор… Какая-то английская глухая провинция… Какая-то провинциальная курочка… Ой, это, Леша, не переводите… Скажите: женщина, не представляющая особой ценности для целей разведки… Но Юра, видимо, наврал убедительно. Ему разрешили. Повезло еще, что отцу фотографию вашу никто не показал. А то бы он догадался, в чем дело… И тогда… Хотя только что меня осенило: может, как раз и показали? Может, он поэтому-то и разрешил?
Джули теперь наполовину отвернулась от стола, обхватила голову руками. Не глядя ни на Лизу, ни на Данилина. Плакала или просто думала? А может, сидела и тихо ненавидела их обоих?
Но Лиза не обращала на это внимания. Только говорила все быстрей — Данилин еле за ней поспевал.
— И тогда… тогда настал странный момент… я вдруг почувствовала, что он вроде бы успокоился. Перестал терзаться. Что почти счастлив. И самое невероятное, что и я, да-да, и я, как ни странно, тоже чуть-чуть стала успокаиваться. Как будто я победила в каком-то смысле. Получила его себе. Через кого-то другого. Через вас, Джули. Так что я вам очень благодарна. Вы мне не верите, но это правда!
Но такая постановка вопроса Джули явно не понравилась. Она сказала:
— Мне странно все это слышать и неприятно. И не знаю, почему я должна принимать ваши слова на веру. Меня тут уже пытались обманывать самым жестоким образом. И такая вот безудержная откровенность… тоже не вызывает доверия. С какой стати вы это все мне выкладываете?
— У нас с вами нет времени. Мне приходится рисковать. Ну, и если быть до конца честной, признаюсь. Накипело. Ведь столько лет, а абсолютно не с кем было это все обсудить. Некому рассказать. Даже священнику не могу. Вот и выплеснула все на вас, вы уж извините. Вместе с господином Данилиным. И всеми теми, кто еще, возможно, нас слушает. У них сегодня интересная смена. Хотя по нынешним временам, наверно, запись просто идет… Без участия человека. А то всякие ночные да сверхурочные платить. Так что крутятся себе бобины и не подозревают даже… Эй, бобины, привет!
Уже не в первый раз за ночь у Данилина возникло сомнение: а в себе ли Лиза? Что-то уж больно… экстравагантна, так скажем…
А Джули изменилась в лице.
— Вы думаете, наш разговор подслушивают?
— Не могу поручиться. Но, по логике, должны. Правда, во времена всеобщего бардака и нехватки средств все может быть. Может, и схалтурили. Но исходить надо из того, что запись идет, а то и вживую дежурный слушает.
— Но как же вы тогда так… открыто обо всем?
— А, вы знаете, после всего, что случилось, мне уже наплевать… И пусть для потомков хоть что-то документальное останется.
— Но Карл, то есть Юра, он-то что обо всем этом думает? Разве ему тоже наплевать? Не могу поверить! Не говорите мне, что он вас уполномочил все это вслух произносить. Даже если я на минуту поверю, что вы меня не обманываете…
— Не хотите — не верьте. Дело ваше.
— Нет уж, вы мне ответьте, пожалуйста! Вы же как бы жена Юрия, разве нет? Он, вообще-то, в курсе нашей встречи, или вы здесь находитесь без его ведома? Что он по этому поводу говорит?
— Что говорит Юра?
Лиза вдруг засмеялась. Нехорошим каким-то смехом, зловещим. У Данилина даже мурашки по коже побежали. А она продолжала хихикать довольно долго, повторяя на все лады: «Что говорит Юра… что Юра говорит… да что же говорит-то он, голубчик, в самом-то деле. Действительно…»
Потом вдруг резко замолчала. Провела рукой по лицу, точно сняла с него какую-то тень, какой-то отпечаток ненужных эмоций.
Сказала иным, холодным голосом:
— А ничего Юра не говорит. И ничего он мне не рассказывает. Потому что Юра не может ничего говорить. И ничего рассказывать. Не может, физически не способен. Как это по-английски? Анэйбл? То есть вообще — анэйбл совсем.
10
— Вы
Лиза отодвинулась к окну, смотрела на серое рассветное небо и молчала.
— Почему она молчит? Спросите ее еще раз, пожалуйста, Алексей… Она ведь не могла не понять мой вопрос?
Данилин сказал:
— Джули спросила вас… Ну не мучайте же ее, в конце концов!
Лиза снова повернулась лицом к Джули и Данилину. И теперь они увидели еще одну, какую-то новую женщину. Лицо ее будто осунулось, кожа обтянула череп, глаза казались уже не изысканно красивыми, а страшными и больными.
— Ах, не мучить ее! А может быть, это она нас мучить приехала из своей Англии? Кто ее звал? Зачем вы ее сюда приволокли, Данилин? Нам и без нее и без вас тошно дальше некуда. Зачем она еще навязалась на нашу голову, идиотка провинциальная!
— Этого я переводить не буду, — сказал Данилин.
— Что, что она говорит? — спросила Джули. — Кто идиот? Или это я идиотка?
— Да нет, — ответил ей по-английски Данилин. — Скорее наоборот…
— Что значит, наоборот? И может она ответить на простой вопрос: жив Карл или нет?
Лиза сказала:
— Жив. Но иногда мне кажется, что лучше бы… Лучше бы не был жив…
— Он что, смертельно болен? Парализован? Он инвалид?
— «Инвалид» — удачное слово.
Лиза снова замолчала на несколько секунд, Джули нетерпеливо ерзала на стуле. Но терпела, молчала. Ждала, пока Лиза продолжит.
Наконец та заговорила снова:
— Знаете, когда он подал в отставку, отказался работать дальше, то это в принципе должно было рассматриваться как дезертирство. Он же офицер! Он их, конечно, уверял, что не выдаст никаких тайн, и я уверена, слово сдержал, не выдал. Ни слова, ни полунамека. Ну вам он кое-что рассказал, наверно, в рамках того, на что имел санкцию… Но о сути того, что он практически делал, ни слова же не сказал, не правда ли?
— Да я и не хотела ничего об этом знать!
— И тем не менее. Формально он был дезертир, предатель. Были люди, настаивавшие на заочном трибунале. С последующей посылкой команды в Англию для приведения приговора в исполнение. Находились и такие, в отделе административных органов ЦК КПСС, кто говорил: нет, чтобы никому повадно не было, надо его похитить, привезти в Москву, судить, а потом сжечь живьем в крематории, как Пеньковского. Или как генерала Полякова — про обоих такие слухи ходили, но я что-то сомневаюсь… То есть их сожгли, но после того, как расстреляли. Ну, мой отец, да и сам Андропов, совсем не были заинтересованы в такой постановке вопроса. Это ведь и по их репутации удар был бы сильнейший. Юра был звезда нелегальной разведки, орденоносец. Политбюро известен — под псевдонимом, разумеется. Поэтому дело повернули так: как могло такое случиться с разведчиком-нелегалом, высоким профессионалом? С человеком, который готовился к своей миссии всю жизнь, из которого десятилетиями лепили супермена и супершпиона, и вылепили. И который великолепно работал, был много лет на особом счету и все такое прочее. Вот с какой стати вдруг такой человек может взять и отказаться выполнять приказы? В отставку, видите ли, подать? Зная прекрасно, что в его профессии никаких отставок не бывает никогда? Не перекинулся к врагу — такое при некоторых обстоятельствах случалось в истории. Но просто вот так взять и возжелать обычной обывательской жизни в английской глухомани? С женой и дочкой, видите ли, обитать на морском берегу? Ответ очевиден, не правда ли? Вот вы, Джули, встаньте на их место и скажите: разве вам он не ясен?