Жена нелегала
Шрифт:
— Я же говорил, Палыч, сплошная паранойя будет! Конечно, все в таких делах может быть, и надо быть осторожным… Но если все время, каждый раз буквально подозревать подставы со всех сторон, то ничего и сделать будет нельзя. Ты заразился профессиональной болезнью… Сам знаешь чьей…
— То есть ты думаешь, не надо паниковать, спокойно ехать в Англию за Джули с Шанталь, а там видно будет?
— Именно так. А я тут на месте с моими ребятами подстраховать постараюсь… Только гривен где бы еще надыбать?
— Пусть Щелин раскошеливается. А в крайнем случае Джули деньги предлагала. Она же теперь разбогатела со
— Значит, наша Джули стала олигархом?
— Ну да, фолкстонского значения… Там как пару сотен тысяч накопил, сразу в олигархи записывают.
И Данилин засмеялся, приложив к Джули это странное российское звание. К которому, впрочем, начинали привыкать и на Западе.
Вернувшись в гостиницу, Данилин попытался связаться со Щелиным, но секретарша Надя таинственно отвечала, что он недоступен и когда станет доступен, неизвестно. Что было как-то на него непохоже, и Данилин снова встревожился.
«Встревожился — стреножился», — пришла откуда-то в голову абсурдная пара слов — пароним, кажется, называется. Неужели Щелин от него прячется? Но затем Данилин вспомнил Мишин совет: не видеть во всем непременно подстав и засад. Иначе жить невозможно.
Потом Данилин с Мишей допивали коньяк. Потом обедали, потом закупили еще пару бутылок коньяку, не французского — молдавского, и засели с ними в номере у Данилина. Но выпить им толком не дали — зазвонил телефон.
Это была Татьяна. У Данилина сразу сердце екнуло: он понял, что опять случилось что-нибудь из ряда вон. Ведь у Тани было железное правило: не трогать Данилина в командировках и по пустякам не звонить, хотя в лучшие времена она любила, когда сам он звонил ее проведать и «поприставать с нежностями».
— Ты как там, ничего? — осторожно спросила она.
— Я так догадываюсь по твоей интонации, что мне лучше сидеть покрепче? Сейчас ошарашишь чем-нибудь? — сказал Данилин, устраиваясь на диване.
— Ну да… Но не нервничай особенно, ни к тебе, ни к «Вестям», ни к Бережному это прямого отношения не имеет… Тут другое…
— Ну давай уж, не томи…
— Тебя Джули разыскивает с утра… Я дала ей твои телефоны в Киеве, но, видно, она не дозвонилась.
— Да мы мотались тут… по врачам…
— По врачам? Ты что, заболел?
— Да нет… То есть да. Зуб запломбировал.
— Ну ты даешь… Не мог до Москвы дождаться? Ну ладно, об этом позже. Так вот, не найдя тебя, она снова перезвонила мне, и мы поговорили. Действительно очень милая, судя по всему, женщина. И выдержка потрясающая. Потому что у нее там очередной шок.
— Какой еще шок? Что еще могло случиться?
— Понимаешь, оказывается, Карл мертв.
— Да ты что! Нет, не может быть… Мы же… я же…
Данилин чуть не сказал: я же его только что видел в зубоврачебном кабинете! Но вовремя остановился.
— Да, мертв. Умер в восемьдесят четвертом. Ей позвонили из российского посольства и сообщили, что она может посетить могилу мужа. Он похоронен в Красноярске. Вернее, в каком-то закрытом для иностранцев городке под Красноярском. Но ей дадут специально пропуск — на один день. И сможет она там находиться только в сопровождении официального представителя, конечно. В общем, завтра она вылетает в Москву.
4
Пять
«Кто-нибудь из местных. Или Москва. Например, возлюбленный мой следователь Бережный», — думал Данилин.
Это оказался Щелин. Но звонил он не из Москвы.
— Мы в Киеве, в аэропорту, прилетели только что на моем самолете, — радостно сообщил он.
— Кто это — мы? — спросил Данилин.
— Я, Джули и Шанталь. Ну и Володя с еще одним… помощником, само собой. В твоей гостинице номера найдутся?
— Найдутся-то найдутся… Только тебе здесь не понравится…
— Неважно, я всего на один день. Попроси у них там люкс какой-нибудь.
— А заранее предупредить не мог?
— А ты считаешь, надо было трезвонить об их приезде по телефону?
Щелин был прав. Трезвонить не стоило. И быстро, неожиданно привезти англичанок в Киев — это была гениальная идея. Учитывая близкую дружбу Щелина с украинским послом в Москве, получить для них срочные визы, видимо, не составило труда. Теперь можно было попытаться на месте разобраться с местным претендентом на звание Карла. И даже если результат этого расследования окажется неудовлетворительным, если он будет самозванцем или вообще больше не появится, все равно можно сходить, с фотоаппаратом или даже с камерой, по историческому маршруту — от Оболони до зубоврачебного кабинета лекаря Столярова. Все это, безусловно, имело журналистский смысл. Могло бы придать очерку и драматизма, и таинственности. Другое дело, насколько выносимо все это будет для Джули…
Джули выглядела лет на десять старше, чем в Фолкстоне — была бледна как мел, с красными кроличьими глазами. Видно, много ночей толком не спала, но все равно держалась твердо, говорила ровным, четким голосом. Вежливо со всеми здоровалась и знакомилась. Данилин в очередной раз восхитился ее английским характером — вот чего иногда не хватает русским женщинам… Впрочем, и мужчинам тоже. Его восхищение не уменьшилось даже от того, что она, кажется, не сразу его узнала.
А потом долго извинялась, объясняла, что после всех перелетов и посещения кладбища под Красноярском потеряла способность узнавать людей. Хорошо, еще Шанталь ни с кем не перепутала.
Но разве Шанталь можно было с кем-нибудь спутать?
В свои восемнадцать лет она была невероятно хороша, похожа на мать, но улучшенный ее вариант. Волосы, в отца наверное, у нее были черные как смоль и густые, как у цыганки. И при этом Джулины голубые глаза. Но самое при этом важное — лицо необыкновенно живое, выразительное. «Тонны обаяния», так, вспомнил Данилин, Джули говорила о Карле. Ну, тонны, может быть, были в данном случае неправильным словом. Тонны — это тяжесть, которая может задавить. С Шанталь же общаться было легко. Она одним своим присутствием разряжала напряжение. Живой антидепрессант, решил Данилин. И подумал: «Эту девушку надо охранять, нельзя дать ее в обиду. А то будут приставать всякие со всех сторон. В Англии, наверно, тоже пристают, но за Англию я не отвечаю».