Жена нелегала
Шрифт:
«А уж не подсадная ли это утка?» — пришло вдруг в голову Данилину. Он искоса посмотрел на Люсю: было почему-то очень обидно думать о ней так: все-таки чрезвычайно симпатичная женщина. Волосы просто невероятно густые и совершенно золотые. Кожа на лице молочно-белая, и синие, точно фарфоровые, глаза слегка навыкате. Просто с картины какой-то сошла! Ну да, фигура немного тяжеловата, надо ей, конечно, за весом внимательно следить. Но зато голос какой — это вообще наповал!
Как-то не хотелось Данилину представлять Люсю в такой мерзкой и мелкой роли. Если уж злодейка — так уж по большому счету, что-нибудь масштабное, космически-демоническое, вот это ей, может быть, и пошло бы. А так, на побегушках, шестеркой у каких-то плюгавых коррупционеров
— Но я-то надеялась, что у вас огромные связи наверху, что вы пойдете к помощнику Ельцина, например, и он Бережного вместе с его хозяевами шуганет как следует…
— Я как раз всех помощников Ельцина знаю, — сказал Данилин. — Но понимаете, там, на тех заоблачных высотах, состав атмосферы другой… Они мне улыбаются, руки жмут, но кто там от кого в конечном счете зависит, одному Богу известно или, вернее, дьяволу. Такими они там нитями опутаны, что смертному не разобрать… Взаимозачеты всякие бесконечные, два пишем, сто в уме… А потом даже если он тебе вдруг поможет, то ты уж у него твердо в должниках ходить будешь, и долг этот тебе быстренько к оплате предъявят… И все — кончится независимая пресса России!
— Да бросьте, Алексей Павлович! Давно она уже кончилась!
— Нет, не кончилась, мы еще поборемся!
Люся опять замолчала. Потом сказала:
— Еще пару кварталов проедем, и стоп. А там я пешком пойду. А то у меня муж ревнивый.
Данилин не был уверен в правдивости этой версии. Сказал:
— Это так теперь называется: ревнивый муж… А что это вы вообще не побоялись ко мне в машину садиться? Ведь если на меня компромат собирают, то, значит, и Николай Николаевич где-то поблизости может обретаться…
— Это кто еще такой?
— Так большевики-подпольщики наружное наблюдение называли…
— А, это… Это — с понедельника.
— Как… с понедельника? — опешил Данилин.
— А вот так. Я слышала, как Бережный этот вопрос обсуждал по телефону. Ему сказали: с понедельника. Сейчас, говорят, ни одной свободной бригады нет. Он ругался еще. Говорил: нет денег, не стройте коммунизм.
— Ха, логично, вообще-то.
— Но еще раз прошу: не выдайте вы меня! А то он меня уничтожит. Вместо Леонова.
— Но, в общем, приятно так слышать… про… понедельник.
— А я думала: вам не привыкать…
— Видите, как вы ошиблись! Исхитрился я до сорока годов таким вот наивняком дожить… О наружках и подслушках только из книг и фильмов знаю…
— Привыкайте. Теперь вам без этого никак. Вот здесь притормозите, пожалуйста.
Когда машина остановилась, Люся сказала:
— Не пытайтесь меня разыскивать. Я сама с вами буду на связь выходить. И ничего драматического не предпринимайте, со мной не посоветовавшись. Эта игра, знаете ли, нешуточная.
И, уже отстегивая ремень, вдруг поцеловала Данилина в щеку. Но не клюнула, а именно поцеловала. Очень чувственно. Оставила на щеке горящий отпечаток.
Как странно. Два таких похожих поцелуя от двух таких разных женщин — и все в один и тот же день. Чудеса да и только.
Теперь надо было продумать, о чем и как говорить с Татьяной.
«И копии, копии с письма надо не забыть сделать!» — заклинал себя Данилин, оглядываясь на лежавший на заднем сиденье портфель.
15
А может, это все классическая игра в доброго и злого полицейского? — размышлял Данилин. — В такой экстремальной форме — с конспиративными поездками по городу и жаркими поцелуями? А что, очень правдоподобно! Разыграли комедию со своим Бережным, а я вроде как и клюнул… Но я не клюнул! Я их насквозь вижу. Ишь ты, нашли дурачка… На самом деле партия в два хода всего, с шахом и
Как только станет известно, что подозревают в соучастии в убийстве, так тут же еще и какой-нибудь абсурдный корыстный интерес выдумают. У нас без этого не бывает, воображение населения начинает работать в этом направлении немедленно. Приятели и партнеры начнут при встрече глаза прятать. Щелин встреч избегать. Смотреть отчужденно: на ту ли лошадку я поставил? Подчиненные дерзить станут. И не заметишь, как из кресла главного редактора вылетишь и пойдешь репортеришкой на хлеб и воду зарабатывать… А если еще предполагаемый роман Татьяны с Леоновым приплетут, у-у, мало не покажется…
Данилин впервые ощутил нечто вроде незнакомого ему прежде отчаяния. Он чувствовал, что ему противостоит какая-то могучая и непонятная сила и что на шее у него сжимается накинутая кем-то невидимым удавка.
Поговорить с Татьяной не удалось — она, видно, обиделась на него за позднее возвращение домой и заперлась в спальне. А было-то всего около одиннадцати — детское время! Но как он ни стучал, ни скребся в дверь, ни скулил жалобно, дескать, поговорить надо, не было никакого ответа. Ни звука, ни шевеления из спальни не доносилось. Лежала, наверно, с открытыми глазами, смотрела в потолок, наказывала. Но неужели она так уж уверена в своей моральной правоте? Между прочим, насчет этого Леонова-то, неплохо бы разобраться. Он ведь, кажется, относится именно к тому типу мужчин, который Татьяне в принципе нравится — чернявые, физически очень сильные, с высокой энергетикой. С качествами, которых ей, наверно, не хватает в нем, в Данилине. И второе, более весомое соображение — наверняка она помышляла о мести, о том, что неплохо было бы с Данилиным поквитаться. Ведь женщинам в этой ситуации такое непременно в голову приходит. Другое дело, что не все эту идею осуществляют на практике, большинство оставляет ее в мечтах. С другой стороны, Татьяна уж очень брезглива, вот почему Данилин всерьез в эту опасность не верил. Но чем черт не шутит…
Так или иначе, если он лишился единственного надежного союзника, то вовсе дело тухло.
Сна, конечно, никакого не получилось. Всю ночь Данилин ворочался, скрипел зубами, злился: неужели одолели, гады, неужели сдаваться придется — Данилин к такому не привык. Но если прислушаться к здравому смыслу, то не стоит игра свеч, никак не стоит. Подумаешь, хорошую историю упустим. Разве можно рисковать газетой, ее судьбой? Речь ведь не только о его, Данилина, личных амбициях. Ясно же: если он сейчас уйдет, да еще со скандалом, тонкий баланс и внутри «Вестей», и во внешних отношениях обязательно нарушится. Другого очевидного, всех более или менее устраивающего лидера нет. Наверно, найдется потом, но не сразу, а после долгой и кровавой междоусобицы, после потрясений и ударов. А в это время копошащиеся вокруг хищники непременно постараются газету проглотить. Нет, безответственно, преступно, наконец, просто глупо было бы со стороны Данилина так подставляться — и «Вести» подставлять. Из-за какого-то самолюбия. Из-за гордыни. Сгибаться ему, видите ли, противно…