Жена мертвеца

Зарубин Александр

А Павел опять молчит и смотрит так, что и тени недовольства не кажет. Ни насчёт того, что старик в доме как у себя распоряжается, пускай и от имени Варвары, ни на присутствие Григория. Нет, и в самом деле неладно что-то в семье. И раз уж Кондрат открыто на стороне Григория, как уляжется всё – найти время, заглянуть да поговорить.

Далеко идти и в самом деле не пришлось. Бояре Колычевы имели дозволение от митрополита на обустройство домовой церкви, которая и была пристроена с обратной стороны дома. Здесь не было различия в званиях, общая горесть и смерть равняют всех. Разве что тело переодели в новый кафтан и остальную одёжку, да поработал хороший мастер по загробным делам. На лице покойного не видно было

безобразных ужасов смерти, лишь величие и какая-то трогающая душу жалость разливались по бледно-белому лику, руки сложены на могучей, навек оледеневшей груди. Григорию вообще на миг показалось, что будто лежало во гробе не тело, а изображение его из чистого ярового воска вылитое. И негромкий голос священника, стоявшего рядом с кадилом и читавшего над гробом положенную молитву на отпевание.

Варвара, едва переступив порог, снова чуть не упала, ноги её не держали. Она зарыдала, негромко чего-то шепча… А Григорий вздрогнул, потому что увидел, как над гробом высится и грозно смотрит совсем другой Колычев-старший. В посечённом доспехе, без шлема, борода и волосы растрепались в пылу яростной схватки. Боярин сурово посмотрел на Григория, ткнул пальцем в дочь и жестом дал понять: смотри у меня, обидишь – на том свете достану. А ещё еле заметными тенями за спиной боярина стояли двое… И вот про это, понял Григорий, он точно никому не скажет. Пусть Варвара как можно дольше верит, что братья живы и найдутся. Обернулся – затылком почувствовав недобрый, внимательный взгляд. Нет уж, Павлу Колычеву про это точно знать не стоит.

Похоронили старого боярина на следующее утро, и налетевшие за ночь мягкобрюхие облака засыпали свежую могилу снегом. Обряд был простой, без пышного выезда и почестей, присутствовал один лишь боярин от царицы, да отпевал у могилы столичный епископ. Хотя воеводу и главу Думы хоронить должны были вроде иначе… Оказалось, такова была строгая воля покойного, указанная в духовном завещании за свидетельством митрополита. Мол, если война кончится и в постели преставлюсь – устраивайте чего хотите, а если в походе погибну – чтобы по-простому, смерть в бою, дескать, уравнивает всех. Григорий стоял рядом с Варварой, и опять это ни у кого не вызвало возражений. Разве что с вечера он стал невольным свидетелем единственной прилюдной ссоры, когда Павел пытался было спорить с сестрой, дескать, нельзя батюшку чуть ли не как простого стрельца хоронить. Но опять как-то слишком уж быстро уступил, когда со всеми поклонами и вежливыми обращениями старый Кондрат напомнил, дескать, против воли покойного да слова митрополита идти нельзя. И Павла как подменили…

А дальше наступило прощание. Выждав буквально самую положенную из приличия малость в два часа, Варвара ушла с тризны, поманив за собой Григория. А оставшись вдвоём, уткнулась к нему в грудь и показала приказ… Тот самый, который Кондрат спрятал перед их отъездом:

– Спасибо тебе, Гришенька. За всё… и за эти два дня. Срочно, обратно в полк отзывают. Береги себя.

– Это ты себя береги, – не сдерживаясь, Григорий девушку крепко обнял и поцеловал в висок. – Я-то тут, в тишине столичной. Это ты на ленте… осторожней. Прошу, будь там осторожней. Особенно сейчас.

– Да ладно, я привычная и знаю там всё. Да и датка Мамаджан у нас везучая. Я за тебя боюсь. Пожалуйста, без подвигов. И нет, не перебивай. Помнишь, я говорила, что вас, жильцов, позовут, когда самое плохое начнётся? Так вот, оно и пришло. Уже новый стрелецкий набор объявили по слободам, да только полусотенных и сотенных где брать? Я даже думать боюсь, сколько там полегло. А значит вас, жильцов ставить будут. Потому обещай, что ты за подвигами не полезешь, боярскую шапку добывать. Обещай, ты живой мне нужен, а не шапка боярская.

– Обещаю.

Григорий всё-таки проводил её до мамонтова стойла. Сам не запомнил, сколько стоял под мутным

осенним небом пришибленный и придавленный, и пепельные низкие тучи роняли на него старческой, жиденькой слезою дождя пополам со снегом. Побрёл домой, через мост. Под дождем, он сочился вокруг, капал, стучал по крышам и заборам, и на душе мокро, душно, тесно. Беспросветно-тоскливым веяло от всего вокруг…

«Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поёт»...

Глухо и бессмысленно тянулась песня по-над колокольней, над заборами и поникшими крышами зареченских мокрых домов. Под бульканье грязи и слитный, глухой и раскатистый стук сапог – стрелецкий приказ уходил из города дорогой на юг, сворачивая улицами до Лукоморского тракта. Длинные самопалы через плечо, мокрые сизые кафтаны, пеналы-апостолы качаются, мерно стучат в такт шагам. Один обернулся, помахал из строя кому-то невидимому за дождевой пеленой. Молодое, безусое ещё лицо. Григорий почему-то втянул голову в плечи, свернул поспешно. Поёжился – дождевая струйка залилась за воротник. Вот, вроде и дома, и пёс Молчун ластится, толкает радостно под руку, уютно дымится печная труба по-над крышей, теплом и жёлтым неярким светом светятся окна в тёплой избе. А изнутри – крик. Узнал материнский голос и заспешил...

– Вот выдумала ещё, Аника-воин. Сама от горшка два вершка, а туда же. Что у нас в доме, мужиков нет? Найдётся кому выручить носорога твоего разлюбезного!

Ругалась мать в сердцах от порога, уперев тяжёлые руки в бока. На сестру, та сидела в углу и смотрела из-под рукава.

– Что за шум?

– Да вот, Таська наша учудила. Вольногородец её ненаглядный вместе с носорогом под какой-то Заводью взял и пропал. Уже месяц, как ни слуху ни духу. Ну эта погоревала и туда же... Аника-воин, от горшка два вершка. Пошла да заявление на линию написала.

– Да не кричи ты, мама, его порвали уже. С университета строго – одних медиков да геомагов, да и то с разбором, чтобы квалификация. И возраст, и вообще... А у Таськи нашей даже первого распределения не было, про таких милсдарь ректор говорил строго: только, мол, через его труп. И вообще...

– И вообще, – фыркнула из угла сердитая, взъерошенная что твой воробушек Таська.

Смерила брата взглядом. Выразительным... таким, что в сердцах брошенное: «И что, в доме мужики есть?» – как бы само собой сгустилось, повисло в воздухе.

– Как тут, мам, тихо? Со съезжей не приходило ничего пока меня не было?

– Ничего не приходило, тишина. Пахом Виталич наш уж сам ругаться до дьяков ходил, вернулся – злой, сказал, что велено сидеть и ждать приказа.

Таська опять фыркнула, сердито. Мама всплеснула руками, охнула, повела Гришку за стол – кормить. Охнула между делом, спросила:

– Твоя-то как? Красивая и с мамонтом?

Григорий под материнским участливым взором поёжился снова, сказал:

– Как, как... Только вот проводил. Вместе с мамонтом, туда же, по Лукоморскому тракту.

Опять повисла тягучая, неприятная тишина. Такая, что Григорий в конце концов не выдержал, встал, отодвинув тарелку:

– Погодите, пойду в самом деле спрошу. А то вдруг...

Не договорил, снова вышел на улицу.

Столичный город вокруг суетился и шумел, люди сновали взад и вперёд, словно и не случилось ничего. Хотя да, для них – не случилось, для людей в столице война и гибель по большей части далеки, сообщения кота с дуба да чёрные и алые флаги на площади перед дворцом. И это душило с каждым шагом всё сильнее, хотелось прочь, действительно на ленту, где вот он враг пред тобой, всё ясно и понятно. На последнюю улицу, откуда до приказного терема рукой подать, Григорий свернул уже в состоянии весёлой злости, нетерпения… И споткнулся, как будто ударился лбом о невидимую стену. Так как там стояла и лузгала семечки хорошо знакомая худая рожа с такфиритской бородкой и в лазоревом кафтане.