Жена мертвеца
Шрифт:
Молчание...
Махбаратчик уже вышел, Григорию волей-неволей пришлось выйти за ним. Вот он и вышел вслед за ним в ночь, правда, прежде вежливо извинился за причинённый бардак перед Юнус-абыем. Птица закричала, захлопала крыльями в небе над его головой. Григорий закрутил головой, всмотрелся, но так и не увидел – какая.
Они с махбаратчиком прошли через город, насквозь, оставляя башни и купола университета по левую руку. Плескалась осенняя, холодная и тёмная ночь, лунные фонари – горели вполнакала и вразнобой, то ярко вспыхивая, то гасли, заливая тягучей темнотой центральные, широкие улицы. Пятна
«Веришь ему?» – прозвенел тихо, прямо в ушах призрачный голос Катерины.
– Не знаю. Интересный человек. Видела портрет у него в кабинете?
«Не обратила внимания. А что?»
– Ну, Ай-Кайзерин не запрещается рисовать в покрывале и на картине волос светлый, как по канону. Одна мелочь: канон-каноном, а по жизни у неё волос светлый, с уклоном в золото, а на картине – седой. Готов поклясться, там не царица. Жена или мать... Вот только в одиночку хрена разберёшь, а спрашивать – прямой путь на Лаллабыланги.
– Интересно.
– Ладно, как говорят на рынке – будем посмотреть...
Прошли тёмную, пустую сейчас громаду рынка – сторож стучал в колотушку, по привычке – орал протяжно, бессмысленно на пустоту. Через ромейский квартал. Широкий бульвар, заросший мрачными, шелестящими липами. Тёмная вода канала, горбатый, пустой сейчас в ночи мост. Рогатка у крайних домов. Чёрный, решётчатой тенью вдали – тёмный контур громовой башни. Перед ней – поле, шумящее, на нём как созвездия – горели рыжие искры костров. Гул множества голосов, крики, редкая, суетливая, не спящая даже сейчас, посреди ночи толпа.
«Гриша, что это?»
– Ям. Место интересное, но опасное...
Тут речные дороги скрещивались с великим мамонтовым трактом, сюда же – точнее, чуть дальше, в гавани у громовой башни, причаливали вернувшиеся из небес корабли. По воздуху можно возить многое и далеко. Только вот выгодно лишь что-то дорогое. Здесь же стояли длинные, безликие здания амбаров и складов, здесь кормили и разводили тягловых животных по стойлам, здесь разгружались баржи и лодьи приплывшие по Суре и каналу от южных, тёплых морей, здесь собирались, ожидая мытную грамоту, фырчащие по мамонтовому сибирские караваны. Здесь орало и лязгало, мычало, трубило и галдел и лязгало, перебивая друг друга разом на всех языках, звериных и человеческих. Здесь собирался совсем уж безбашенный, вольный, потерявший род и корень народ. Шумел, ругался разом на ста языках.
Махбаратчик весь подобрался, шёл по полю как корабль, раздвигая килем волну. И Григорий следовал за ним, вертя головой, дивясь то на красные армяки грузчиков и ломовых, то на торговцев с Вольных городов с их скоблёными подбородками и медными тонкими пушками, хищно блестящими на лохматых горбах меланхоличных шерстистых носорогов, на верблюдов, двугорбых и важных, шагающих по своим делам, не уступая дорогу, на мелодию дудки полуголого, несмотря на холод, заклинателя змей,
– Дела, – хмыкнул Григорий, одобрительно прикрутив ус.
«Красиво», – прозвенел где-то в глубине мечтательный голос-звон Катерины.
Махбаратчик не обращал внимания – шёл через галдящий ям по ломанному, одному ему понятному маршруту. Говорил с людьми – со всеми по-разному. С грузчиками в красных армяках – вежливо, теребя бороду, с вольногородцами поздоровался за руку и долго «балакал» с ними на тамошнем звонком диалекте, поминая незнакомых Григорию людей и места, порой слышимые в военных сводках. Какого-то богатого, разряженного по-петушиному хмыря в высокой шапке, похожей издали на боярскую, просто и без затей взял за шкирку и тряс, пока не вышиб дух вон. Два мордоворота с дубинками – охрана хмыря – при этом стояли тихо и не отсвечивали, стараясь слиться с тенями. Зато с оборванным, тёмным индусом в грязной чалме говорил вежливо, кланяясь, и позволил натереть себе лоб какой-то яркой, грязно пахнущей жижей.
Встал, подмигнул Григорию, сказал кратко, ноздри его дрожали, как у собаки, почуявшей след:
– Хмыря разряженного запомни – он тут яхудками пленными с такфиритских войн торговать было вздумал, попал под вышку с лишением веры и нации...
«Григорий, это как?»
– Ты не хочешь, Кать, знать. Правда.
Ибо зрелище трупа на виселице ободранного от всех признаков веры и нации вместе с кожей – так чтобы никто потом не мог сказать, кто там висит и на кого из соседей с дубьём кидаться, пока всю воду в колодцах не выпили – оно не для слабонервных.
– Да вот как-то отпетлял. Не человек, а ходячая недоработка. Моя. Индуса – тоже, из Амритсара дядька, бойся его. Голова над всеми нищими в городе. Но это сейчас неважно, важно – оба, в один голос сказали, что тут через ям прошла одна парочка часа три назад. Весёлая... И оба в лазоревых, махбаратских плащах. В сторону караван-сарая. Смекаешь?
– Нет. Ну, в отпуску люди, гуляют и что?
– А то, Григорий Осипович, что отпуску нам с начала войны не положено. Есть смысл проверить. Пошли?
– Пошли, – кивнул Григорий.
Благо недалёко. Каменная громада караван-сарая громоздилась почти прямо над их головами. Здоровое, двухэтажное здание со стрельчатыми арабскими арками – правда, первый этаж здоровый, на мамонтов, не на людей. Гулкая пустая по ночному времени галерея, каменная лестница вверх. Под стрельчатым сводом выл ветер, вибрировал, дрожал в завитках арабесок и резных круглых нишах-така, колебля тусклый свет масляных ламп, создавая напев – бессмысленный, протяжный и сладкий.
«Ой, мамочки. Поющий дом», – в такт ветру прозвенел в ушах голос Катерины,
«Ага», – подумал в ответ Григорий.
Замер на полушаге, резко, оборвав мысль. Почудилось было – сквозь песню ветра чьи-то шаги. На мгновение, потом они свернули куда-то в арку, исчезли, песнь ветра забрала их. Махбаратчик нетерпеливо постучал в дверь. Резную, деревянную дверь под двойной аркой на галерее.
Глазок щёлкнул – на мрамор легла полоса жёлтого неяркого света.
Чей-то тонкий голосок прозвенел: